Лев Ильич Мечников о Джузеппе Дольфи

<…> мало кто обратил внимание на несколько сот городских пролетариев, составивших свою ассоциацию для обеспечения друг другу куска хлеба насущного, на случай болезни или недостатка в работе… Журналы всех партий похвалили их как-то вскользь, и вскользь-же обругала их клерикальная Armnia [Armonia {e.n.}]

<…> Итальянские ремесленные братства появились в виде ассоциации для взаимного вспомоществования <…>

В то время, как появились в Италии ремесленные братства, политические вопросы носились в воздухе. Два человека не могли поговорить между собою полчаса, не затронув их весьма серьёзно и страстно. Каким образом ремесленные братства не обратились тотчас же в политические, — а между тем удержались на чисто экономической стороне вопроса, — это можно объяснить величайшей способностию итальянцев к общественной жизни и той «человечностью», с которой они не по французски, не бочком подошли к своему делу, а прямо, искренно и честно. Одно это заставляет твёрдо верить в будущность этого народа

Не малая доля тут принадлежит чисто личному участью одного человека, которого имя — одно из самых популярных в Италии <…>

Я говорю о Джузеппе, или как его тут называют Пеппе-Дальфи*; это флорентийский булочник**, вполне достойный стать на ряду с лучшими современными людьми Италии. Как вообще современные итальянские герои, Дальфи личность до крайности оригинальная и самобытная. Он не похож ни на братьев Бандиера, ни на Гарибальди, ни на кого другого — он сам по себе
{* на самом деле — Дольфи https://it.wikipedia.org/wiki/Giuseppe_Dolfi}
{** «владелец булочной и макаронной лавки на площади St. Lorenzo <…> жертвовал на все патриотические и революционные предприятия довольно крупные деньги, но сам жил очень скромно, в двух, трёх комнатах, над лавкою, куда надо было взбираться по узкой деревянной лестнице без перил…» (М.А. Бакунин в Италии в 1864 году (Из воспоминаний Л.И. Мечникова) // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. Год восемнадцатый. Март, 1897)}

Дальфи для флорентийского плебса то, чем был для римского — Чичероваккио*, и даже больше**. Трудно рассказать, каким образом приобрёл он это колоссальное влияние, потому что приобреталось оно не громкими подвигами, а тем, что всего труднее, — тою постоянною верностью самому себе, под которую нельзя подделаться. Всё в этом человеке привлекает к нему, внушает самое полное и безграничное доверие, начиная с самой наружности… Я узнал его уже пятидесятилетним стариком… Впрочем слово старик вовсе не идёт к этой геркулесовской фигуре, сохранившей и до сих пор такую железную силу мышц, которой многие могут позавидовать… Волосы его и борода совсем седые, но глаза смотрят светло и горят, как у юноши. Рассказать гармонию черт лица нельзя, а потому скажу только, что иностранные скульпторы и живописцы, которыми, как тебе известно, полна Флоренция, останавливаются на улице, встречая Дальфи, как те любители лошадей, о которых рассказывает Гоголь в своём «Невском Проспекте»
[* Анджело Брунетти, прозванный Чичеруаккио (1800-1849) — римский народный вожак {e.n.}]
{** «интересный и живописный вариант того типа итальянского capo popolo, который не переводится под здешним счастливым небом со времён классической борьбы плебеев с патрициями, через Cola di Rienzi и Мазаньелло доходит до Чичероваккио эпохи 1848 г. и затем дробится на множество мало известных деятелей, прославившихся каждый в своём кругу во время позднейших политических движений» (М.А. Бакунин в Италии в 1864 году (Из воспоминаний Л.И. Мечникова) // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. Год восемнадцатый. Март, 1897)}