19 декабря {1886}. Флоренция
<…>
Наши флорентийские знакомства ограничились здешней русской колонией <…> Один только дом был полурусский, — графа де-Губернатиса, известного профессора санскритского языка, поэта и издателя «Revue internationale», женатого на урождённой Безобразовой
Граф де-Губернатис обманул наши ожидания два раза. He помню ужь, кто нам наговорил, что он во время своего недавнего путешествия в Индию перекрестился в индийскую веру и поступил в брамины по убеждению. Выходило так, что почтенный профессор в свободное от занятий время заклинает змей, простаивает в молитвенном созерцании по двое суток на одной ноге и летает по воздуху с башни palazzo Vecchio на соборную колокольню, с колокольни на башню, и снова обратно, — пока это преисполненное высшей мудрости занятие не наскучит. В его вилле, носящей индийское название Vidya, т.е. мудрость, названной так в честь супруги профессора, которой имя София, предполагались бронзовые индийские курильницы в виде грифов, вместо образов идолы Вишну и Кали, и таинственный шкаф с колдовскими снадобьями, о которых недавно писала г-жа Блаватская в «Русском Вестнике»
Это — раз. Во вторых, виноваты мы сами. В нашем воображении мы придали графу наружность, которая оказалась весьма далёкой от действительности. Мы ожидали увидеть мужчину высокого роста, дородного, белого, с белом английским пробором в чёрных, как смоль, волосах, с крепким рукопожатием и громким голосом оратора. Одежда была, конечно, безукоризненна. И вот, в один прекрасный вечер, раздался лёгкий стук в дверь, и вошёл очень небольшой человек, напоминавший покойного Достоевского. Те-же горящие глазки, та-же нехоленная борода клочьями, то-же болезненное лицо, на котором нет мускулов, а одни только нервы, те-же сутулые плечи. Небольшой человек вошёл и смотрит вопросительно. Мы смотрим тоже вопросительно. Он кланяется, и мы кланяемся. На нём какой-то меховой капотик, впоследствии оказавшийся из молодого гималайского медведя, но в ту минуту очень походивший на старых зайцев. Рука у вошедшего оказалась маленькой, холодной и нервно трепещущей
— С кем имеем честь?… говорим мы.
— Граф де-Губернатис, отвечает слабый, грудной, но приятный тенор
Всё время визита графа мы невольно обращались с ним осторожно, боясь растревожить его нервы и затронуть в разговоре индийскую мистику, в которой мы по маловерию сомневались. Беседовали больше об этрусках. Аристотель* напирал на то, что Микель-Анджело этруск, его творения носят печать этруского гения. Граф, от которого мы ожидали восторженности и впечатлительности, вежливо и спокойно в том сомневался. Наконец, он предложил нам осмотреть музей этруских древностей при флорентийском университете, а кстати и собрание индийских вещей, вывезенных им самим из Индии. Мы изподтишка переглянулись
{* прозвище спутника автора}
В назначенный день мы отправились смотреть индийскую чертовщину. Она помещается в новеньком и чистеньком здании университета. Для меня, профана, самым замечательным в нём были печи, не то чтобы настоящие, но и не итальянские, — греют и топятся, как следует, дровами, с пламенем, с жаром. Университет, как и подобает, идёт впереди. В зиму 1881 г. в пень вымерз у Равенны лес пиний, который ещё при Данте был старым и дремучим. Италия утешает себя, что эта зима была так, ничего, но флорентийский университет благоразумно стал отапливаться
Вступили в индийский музей: — архитектура, костюмы, этнографические типы, произведения земледелия, наконец, идолы