— Какие хари! с силою восклицаем мы и настораживаемся.
— Да, порядочные уроды
Мы переглядываемся в недоумении.
Материи. Браслеты. Папирусы. Жертвенные ножи. Наконец, портреты браминов.
— Зачем у вас портреты браминов? выпытываем мы.
— О, это почётные члены здешнего «азиатского общества». Кто пожертвует пятьсот лир, имеет право выставить тут свой портрет.
Мы разочаровываемся.
— Вы имеете, граф, понятие о госпоже Блаватской? Она много писала об Индии? ставим мы последний вопрос.
— Пожалуй даже слишком много.
Слово за слово, — оказывается, граф совсем не индийский мистик.
— Но как же вы участвовали в 1870 году в церемонии сожжения раджи Голапурского, умершего во Флоренции?
— Просто, как его знакомый
После осмотра индийского, египетского и очень богатого этрусского музеев, мы отправились к графу-профессору обедать. Он женат на двоюродной сестре Михаила Бакунина, насадившего в Италии коммунизм. Это родство не помешало нашей хозяйке выразить нам своё живейшее удовольствие по тому поводу, что мы едва-ли не первые русские за-границей, которые отзываются о своём отечестве с тёплым чувством, без недовольного брюзжания или враждебности, у иных переходящих в слепую ненависть. Графиня не была в России семнадцать лет, но не забыла русского языка, и даже в её произношении всё ещё слышится коренная москвичка. Её очень обрадовало, когда мы сказали, что и по наружности в ней легко признать русскую. Профессор по-русски не говорит, его пятнадцатилетний сын — тоже; но молоденькая дочь может следить за разговором и даже подавать короткие реплики. При некоторой смелости она могла бы и разговориться. Но нашлась какая-то коварная русская кузина, которая так дразнила её за плохой выговор, что барышня решается произносить только те слова и фразы, в правильности которых она уверится, произнеся их наперёд про себя. Совсем русская барышня, а говорить не может. Даже жалко становилось; точно немая <…>
{Приключения и впечатления в Италии и Египте; Заметки о Турции. — Санкт-Петербург: тип. Н.А. Лебедева, 1887}