Я и старался. Но и моя очередь пришла. Жить в деревне нельзя уже было, рукопись ушла со мной в Москву — не в котомке, а в чемодане, но ушла. Никогда я с ней не расставался. Ушла и в Берлин, Италию, наконец в Париж
Тут новые испытания претерпела. В сороковых годах нашествие иноплеменных. «Ад» был давно уже кончен, но ещё не издан. В тяжёлые одинокие дни как бы осады вновь выплыл он на поверхность, вновь утешал, как в дни революции и террора. «Своё» не пишется, да и печатать негде. Обратимся к вечному. Странно сказать: Ад утешает! — но именно так с Адом литературным и вышло. Вновь, строчка за строчкой пересмотр и сличение, поправки, словари, колебания. Когда сирены начинают выть, рукопись забирается, сходит вниз, в подвалы с хозяином, близкими. Ну что же, «Ад» в ад и опускается, это естественно
Минотавров, Харонов здесь нет, но подземелье, глухие взрывы, сотрясение дома и ряды грешников, ожидающих участи своей — всё как полагается. С правой руки жена, в левой «Божественная Комедия» и опять тот, невидимый, многовековой и гигантский, спускается с нами в бездны, ему знакомые. Но он держит. Пусть вздрагивают, всхлипывают женщины, теснясь к мужьям, он неизменен и он как бы опора. Всё это видел, прошёл и вышел
Ураган пронёсся, вновь свет и день, восхождение на гору Чистилища — не так высоко, пятый этаж и вновь всё то же: печка, словари, рукопись
И ещё годы, и общий вихрь войны уходит, и время не останавливается, и ровно через полвека после того, как в Москве она зачата, книга выходит в свет в Париже, изящно и благообразно изданная, будто и не видела ни войн, ни революций и ни странствий, ни чужих бомб
«Данте Алигиери». «Божественная Комедия». — «Ад»
* *
*
Ещё один перевод, средь бесконечного их ряда. И как мало отвечает это «современности». Кто может и кто будет жить творчеством средневекового гиганта? А всетаки находятся такие — верю — будут находиться и трудящиеся над ним и печатающие и даже — редкостные обитатели планеты — книгу приобретающие
Много их или мало — одно важно: семисотлетний странник продолжает странствие. Вот он вновь введён в Россию — и Бог знает, может быть, в загадочной стране нашей находит и найдёт даже больше сочувствеников, чем здесь
Так ли, иначе, над всей сумятицей, муравейником человеческим веками стоит облик непререкаемый. Выше его только Евангелие и Библия. Пусть в грозности средневековой иногда жуток он, но дух величия, надмирности, спускавшейся и в мир, остающейся, однако, выше мира, это некий маяк. Жизнь наша идёт, все мы проходим и уходим, он же непоколебим
Надо быть благодарным, что не одна суета владеет нами
{Русская мысль. № 2266. Год издания восемнадцатый. Суббота. 6 февраля 1965 (Редактор С.А. Водов. Основатель В.А. Лазаревский)}