<…> «Я был зачат в изгнании и родился в изгнании», сказал он о себе. Биограф добавляет: «Он и остался изгнанником»
Гражданские войны не с наших времён существуют. В век Данте и Петрарки были они чуть не общим правилом (в средней Италии). Одна половина горожан выгоняла другую, потом наоборот
Собственно настоящим изгнанником был отец Петрарки, нотариус мессер Петракко из Ареццо, принимавший участие в междоусобице. Из-за неё ребёнок Франческо, будущий поэт, и лишился родины, попал в Авиньон, где основалась вся семья. Там и вырос, прославился, в Воклюзе близ Авиньона провёл лучшие годы и лишь пятидесяти лет, уже знаменитым, увидел Италию
Изгнание его было не такое, как у Данте. Никто ему не угрожал, опасности он не подвергался. Напротив, был даже увенчан в Риме на Капитолии
Переписывался с папой, королями и кардиналами, слава его была необычайна. Верхи ценили в нём, может быть, более эрудита, знатока древностей, итальянские-же его стихи доходили (без книгопечатания) и до простых людей. Что мог знать о нём, кроме канцон о Лауре, слепой из городка Понтремоли? А вот именно он и отправился в дальнее странствие только затем, чтобы «услышать голос Петрарки и дышать тем же воздухом, что и он». Или скромный ювелир — поклонник из Бергамо? У Петрарки было много почитателей.
Он любил славу, но глубоко чувствовал смерть и вечность, в зрелом возрасте вёл жизнь полумонашескую, молился не только днём, но вставал и ночью, — всегда каялся и даже поклонение Лауре считал слабостью
После разных скитаний по Италии поселился, наконец, в <…> Аркуа, на Евганейских холмах, с дочерью и её семьёй <…>
Друг его Боккаччио пишет ему из Чертальдо, вблизи Флоренции — его беспокоит, что Петрарка много работает. Но тот полагает, что так и надо. «Постоянный труд и прилежание — пища моей души. Если я прекращу и стану отдыхать, то скоро прекратится моя жизнь» — правило, кажется, вековечное для преданных своему делу. И ещё, тоже всегдашний завет для братии нашей: «Нет бремени легче, чем перо, и нет более приятного» <…>
Был ещё один род литературы, которому он предавался здесь, как и в прежние времена, усиленно — письма. Его письма ставятся вообще высоко, в один ряд с цицероновыми, то есть в мировой ряд. Он любил эту форму, писал много, охотно отделывал и переписывал. До нас дошло пятьсот писем его. Они рано прославились, ещё при его жизни — настолько, что их ценили разбойники на больших дорогах: можно было дорого продать* <…>
{* «Письма Петрарки из Авиньона во Флоренцию друзьям считались там событием. Получавший созывал друзей, устраивал обед, потом читалось письмо — дессерт высокого тона. Разбойники под Флоренцией, грабившие купцов с севера (они-то и возили письма), очень ценили, если в добыче попадалось письмо Петрарки — дорого можно было продать» (Русская мысль, № 1693, 10 июня 1961)}
В самом Аркуа жили тихо, с оттенком идиллии. Но вокруг не было покоя. Постоянно шли мелкие войны. Тут уже не грабители, а воинские заставы осматривали багаж проезжавших. Петрарка иногда нарочно не запечатывал писем — пусть прочитают, поучатся
От последних месяцев жизни его здесь, в Аркуа, сохранились письма к Боккаччио в Чертальдо
«Что касается меня, то из следующего за этим письма ты увидишь, как я далёк от твоих советов быть ленивым. Я не довольствуюсь своими огромными предприятиями, на которые не хватило-бы моей жизни, если даже её удвоить. Постоянно ищу новых и новых трудов, настолько ужасна для меня дремота и вялость праздности»…