Содома продолжил и закончил цикл, начатый Синьорелли и написал на стенах Монте Оливето вообще лучшее из всего, что ему удавалось написать. Кто невзлюбил этого мастера за приторность многих его вещей и за бесстыдный эклектизм каждой из них, пусть воздержится всё таки от окончательного суждения, пока не побывает в оливетанском монастыре. Содома начал работать здесь, когда ему было двадцать восемь лет, и нет ничего более молодого, чем заразительная кипучая весёлость и безудержная нарядность этих фресок. Пусть очаровательность женщин, в таком странном для монастыря изобилии, являющихся на стенах chiostro grande y кого-то ловко заимствована, она не менее действительна оттого. Пусть никакого содержания, ни спиритуального, ни формального, нет в этих композициях, бессвязные эпизоды их так праздничны, так хороши каким-то блестящим артистическим легкомыслием, что мы должны позабыть перед ними о всех строгостях художественной критики
Для Содомы блестящим временем были эти первые годы его в сьенской области. Вазари рассказывает, как удивлял он граждан Сьены своим щегольством, своей расточительностью, своими причудами. Он держал в своём доме целый зверинец, в котором Вазари помнит белок, обезьян, пони, барсука, редких кур, индийских голубей и ещё множество всяких других зверей и птиц. Помнит он и учёного ворона, который отзывался на стук в дверь голосом хозяина, к удивлению добрых людей и радости мальчишек. Содома был кроме того искуснейшим наездником и однажды взял приз в скачке на Кампо ди Сьена, являвшейся прообразом нынешнего «палио». Он носил роскошное платье, парчевые камзолы и плащи, шитые золотом, и пышные головные уборы, и золотые цепи вокруг шеи, и прочие побрякушки, «приличествующие только шутам и комедиантам». И невзлюбивший Содому Вазари, об’ясняя странное nom de guerre [прозвище] художника, спешит рассказать о грехах его, далеко не столь простительных, как щегольство и чудачество
Но Содоме, каким он изобразил себя на фресках Монте Оливето, не простим ли мы всех его прегрешений, даже если то были прегрешения против нравственности. В сцене какого то маленького чуда видим мы юношу с обольстительным лицом, с разрезом губ и взглядом глаз леонардовских женщин, с изощрённой причёской, спадающей из под артистического берета на золотом шитый плащ, со зверьками и птицами, всюду сопровождавшими своего хозяина по рассказу Вазари. И глядя на добрых белых монахов, населяющих соседние фрески — монахов, среди которых пять лет жил и работал художник, потешая и развлекая их так, что оливетанские отцы прозвали его «Mataccio» — научимся быть снисходительными как они, и полюбим весь этот эпизод Содомы в живописной эпопее Италии, как любим её новеллы
{Образы Италии. Том III. 1924. Издательство З.И. Гржебина. Печать Библиографического Института в Лейпциге (посвящается Борису Константиновичу Зайцеву в воспоминание о счастливых днях); примечание в [] — по изданию 1994 года (Москва, издательство «Республика»)}