Был неизвестен долгое время сюжет этой картины. Её считали одним из тех «собеседований», Santa Conversazione*, какие встречаются нередко в современной Беллини живописи. Или ещё, не без основания считая группу младенцев, играющих под деревом, центральной в картине и по значению, её называли «аллегорией дерева жизни». Лишь несколько лет назад, трудами недавно умершего немецкого учёного Людвига, посвятившего всю свою короткую жизнь изучению венецианской живописи, был найден источник этой аллегории. Сюжет её взят из французской поэмы XVI века, «Паломничество души». Младенцы — это души чистилища, и мистическое дерево с золотыми яблоками символизирует Христа. О душах молятся их святые покровители, Иов и Себастьян, апостолы Пётр и Павел. О них молится сама Богоматерь, и Правосудие, оставив меч в руках у апостола Павла, смиренно склоняет свою увенчанную голову. За мраморной балюстрадой видна река Лета. Картина должна быть названа «Души чистилища»
{* wiki: Святое собеседование — в изобразительном искусстве западноевропейского Средневековья и эпохи итальянского Возрождения — композиция, в которой представлены Дева Мария с Младенцем Иисусом на руках в окружении группы избранных святых. Присутствие в композиции того или иного святого обычно связано не столько с каноном, сколько с волей заказчика представить в картине себя или своего небесного покровителя. В композиции «Святого собеседования» изображают также основателей монашеских орденов, заказчиков, посвятителей (донаторов) храма}
Таково последнее истолкование картины Беллини. В ней остаётся ещё многое, чего не объясняет старинная французская поэма. Фигура венецианки в чёрном платке, другая фигура в восточном тюрбане, странные существа, кентавры и эремиты, населяющие пейзаж, — всё это чистые создания Беллини. И может быть ключ к его картине находится не столько в том, что изображено, сколько в самом чувстве, каким проникнуто здесь всё. Летейские воды, — так вот что эти воды, в которых отражаются золотистые облака! И нам вдруг понятен медленный ритм видений Беллини. Нам понятны глубокое созерцательное раздумье, в которое погружены его святые и бесплотная тонкость младенческих игр с золотыми яблоками темнолиственного мистического дерева. В той стране, которая открывается за уснувшими зеркальными водами Леты, мы узнаём нашу страну молитв и очарований. Там бродят в уединении скал наши души, когда их освобождает сон; как анахорет, они припадают там к подножию высокого деревянного креста, или встречают в тёмных пещерах кентавров и пастухов, имеющих лишь смутное человеческое подобие, или на улицах неизвестных селений видят воплощённые образы евангельской притчи. На утренней заре они второй раз погружаются в летейские воды и выходят, храня печаль, на берег жизни. Придёт день, когда они не вернутся больше
Картина Беллини запечатлена каким то единственным мгновением равновесия между жизнью и смертью. Отсюда её чистота, её невыразимо глубокий покой и религиозная важность. Как это бывает с образами наших снов, созданные художником образы не утратили зримой и яркой полноты. Воображение Беллини облекло их в краски и формы, напоминающие нам какие то места, где воды были так же зеркальны, облака так же светлы и тонки, далёкие горы так же волшебны и мрамор так же бел и прозрачен. Всё это было, всё это видено, хочется сказать при взгляде на картину Беллини, и мысль о Венеции неизменно овладевает душой. Ибо Венеция сквозит из неё всюду. Венеция в разноцветных плитах террасы и в мраморе ограды и трона, Венеция в улыбке успокоенных вод, в этом прозрачном небе и в этом полёте взгляда к линиям гор. Венеция в чёрном платке на плечах молодой и стройной женщины. И эта женщина, внимающая таинству душ, покинувших мир, и созерцающая мир в его прощальном очаровании, не есть ли она сама олицетворённая Венеция? Не её ли тихая и рассеянно светлая душа ожила в этом образе, созданном самым мечтательным и отвлечённым из её художников?