Первое впечатление, сразу поражающее и покоряющее зрителя — необычайная прозрачность, чувство настоящего света, то, что мы называем теперь pleinair*. Ясные голубые небеса, с чёткими силуэтами деревьев, штандартов, копий, убегающая перспектива тосканского зелёного пейзажа и прелестная опаловая гамма красок — всё сразу переносит воображение далеко от кватрочентиста Пьеро к Вермееру, Коро, Сезанну, Пювис де Шаванну, Ходлеру. Это странная близость к современности и отчуждённости от своего «тёмного» искусства (ведь и Леонардо, и венецианцы в конце концов, «темны») прежде всего характерны для Пьеро
[* Пленер — чистый воздух]
Начинаешь всматриваться, стараясь забыть первое чисто-красочное впечатление, следишь за рисунком и композицией фресок. Пьеро не удаётся движение, его сцены всегда — «живые картины». Фреска, на сюжет победы Геракла над персами, где Пьеро пытался изобразить движение и сумятицу битвы — пожалуй самая неудачная из всего цикла. Движения вышли мёртвыми, неумелыми и тяжёлыми. Но смотришь на опаловые переливы жёлтых, зелёных и красных штандартов с чёрными грифонами и орлами — и забываешь неудачу художника. На противоположной стене, в эпизоде «Погоня за Максенцием» Пьеро отказался от задачи шумного, стремительного движения. Лёгкое, медленное движение тесной группы всадников на мощных конях, в панцырях, с лесом копий и штандартом полно торжественности и выразительности, слышишь
«Как будто грома грохотанье
Тяжело-звонкое скаканье»
[Пушкин А.С. Медный всадник. 1833. Ч.2, строфа 6, строки 22-23]
Наиболее известная и прославленная фреска ареццкого цикла: «Видение Царя Константина». Эта небольшая по размерам композиция является, кажется, первым решением проблемы света в истории живописи. Царь Константин спит под сводом высокого шатра; рядом, облокотившись рукою на постель, дремлет молодой паж, по сторонам фигуры часовых, с копьями и щитами. Взят начальный момент видения: ангел, внезапно озаривший всю группу небесным таинственным светом, ещё не замечен и надо всем прежний сон и безмолвие ночи. Именно этот контраст живого, трепетного света и сонного покоя и тишины особенно примечателен. Персонажи фресок Пьеро необычайно торжественны сильны и как-то намеренно не красивы, всегда они слагаются в строго замкнутые, изолированные группы, из которых не может выпасть ни одно звено
Любопытный жест* Пьеро — небольшая фреска, изображающая Эрота, натягивающего лук. Этот отзвук язычества в самом центре христианского храма, над алтарём, особенно подчёркивает всю странность и своеобразие личности Пьеро. Несомненно, что Пьеро — ученик Доменико Венециано, Кастаньо и Учелло, но он синтезировал эти три совершенно разнородных влияния и кроме того он был «реалистом», в самом высоком значении этого термина, кем не был ни один из его учителей
[* Жест — здесь в смысле живописной находки художника]
Фрески Пьеро только в 1868 г. были расчищены от слоя, покрывавшей их штукатурки
Но увы, никакая фотография не в силах передать истинной красоты творений Пьеро, это будет всегда — фотография с драгоценного камня. Может быть, со временем, с развитием техники цветной репродукции широкий мир и узнает Пьеро вне Ареццо, но сейчас великого художника можно понять и полюбить только там. Счастлив тот, кто завернул случайно в Ареццо, или поверил словам и увидал чудо церкви Св. Франциска. Сейчас там тихо, и редко forestiere беспокоит сонливых монахов. Пьеро ещё таится от мира
Покинув францисканскую церковь, выходишь на солнечные, сонные улицы Ареццо и бродишь по городу. Вот дряхлая церковь С. Мария делла Пьеве с тёмной архаической кампаниле, с облицовкой, несколько напоминающей своими пёстрыми рядами маленьких колонн пизанский Duomo. Внутри сохранились фрески Джотто (С. Франческо и С. Доменико). За церковью красивейшая площадь города — Piazza Vasari, ограниченная с одной стороны трибуною церкви и изящным палаццо братства мирян ([della Fraternita] dei Laici), с другой лоджиями Вазари, посредине памятник Фердинанду III, герцогу тосканскому, в стиле Империи, поставленный в 1822 г., работы Стефано Риччи. О Вазари многое напоминает в Ареццо; здесь его дом, принадлежащий теперь графу Орландо Пальиччи, расписанный художником всевозможными символическими фигурами и портретами великих живописцев, много его полотен в здешних музеях и церквах