9 июня {1912}
Самые сильные впечатления сегодня «Concerto» Giorgione* и Фьезоле <…> Фьезоле, ах, какая это чудная, тихая, благословенная картина. Кипарисы, скромный старый монастырь, скромные красивые монахи. Уют и мир, а внизу далеко-далеко Флоренция. Вспоминаем святого Беато, вспоминаем и Боккаччо, и Беклина, и Франса, какая-то ожившая картина <…> Фьезоле, Джорджоне, Леонардо, наука — как хорошо, как вечность в одном аккорде
[* «Концерт» Джорджоне — картина Джорджоне во Дворце Питти]
<…>
Флоренция, 16 июля {1913}
<…> Фьезоле меня со многим помирило. Уют монастыря, кипарисы (вот не живые, но какие «стильные» искусственные деревья) фиолетовые. Флоренция вдали, развалины арены и этрусских стен, тишина и… орган. Вот что больше всего меня успокоило. В церкви монастыря, не в богослужебное время, какой-то искусный францисканец играл Баха или Гайдна (точно не знаю, но знакомо). Сначала и Фьезолe показалось только внешним, только «Schmucksache[n]» [драгоценности] и не для меня, и когда, сидя под кипарисами и вглядываясь в дали далёкие, я услышал старую элегию органа, я растаял. Из искусств серьёзна только музыка, самое чистое, самое светлое и самое живое. Музыка не может быть схвачена «à vol d’oiseau», как живопись и скульптура и etc. Музыка должна быть выслушана. Это искусство прекрасного времени. В музыке может быть непонимание, но не поверхностность. Да, вот рядом с наукою и жизнью, вижу, приходится поставить и музыку, как серьёзное на свете. Музыка может сделать что угодно, укротить гнев, обрадовать и опечалить, сделать счастливым. Как прекрасно, что в этом искусстве нет музейности. Как жизнь, музыка для всех. И, право, я теперь начинаю понимать, почему математики и физики так любили музыку, у той и другой — серьёзность. Орган, как и кипарис, уже по существу своему вещи элегические. На органе всё звучит торжественно-печально. Кипарис и орган созданы друг для друга. Элегическое настроение — лучшее в мире, это лучше радости. Я не нашёл никакого нового выхода и решения, я даже многое новое печальное увидел в своей судьбе под эту музыку. Я искал «спасения» в Италии и эстетизме — но это общее, всех, счастье и довольство только в своём и личном: в творчестве (всякое наслаждение прекрасной картиной, наслаждение (отражённое) творчеств[ом] художника), в работе, в семье, друге или жене
И почти всё это для меня не существовало, была какая-то фальсификация счастья, зеркальность и книжность, как общедоступная фотография с единственной картины. Только вот музыка сразу и всех, и своё (как грустно думать теперь, что, имея возможность учиться на фортепиано, отказался «в минуту жизни трудную, когда на сердце грусть»*, это было бы лучшая Arznei**
[* Несколько изменённые слова «Молитвы» (1839) М.Ю. Лермонтова: «В минуту жизни трудную / Теснится ль в сердце грусть / Одну молитву чудную / Твержу я наизусть»]
[** Лекарство; в нём. яз. это существительное женского рода]
Да, Фьезоле прелестно, это елей, который льётся на бушующие воды*. Даже англичанки с кодаками смотрят[ся] здесь как-то элегически красиво <…>
[* Стихотворение Ф.И. Тютчева «Среди громов, среди огней» (1848) существует в трёх редакциях, но во всех вариантах строка, приводимая С.И., звучит у Тютчева одинаково: «И на бушующее море льёт примирительный елей»]
{ИЮНЬ-ИЮЛЬ 1913 ГОД. ДНЕВНИК МОИХ ПОСЛЕДНИХ ЭСТЕТИЧЕСКИХ СТРАНСТВИЙ или трагикомическая МЕМОРИЯ ФИЗИКА, запряжённого волею рока в эстетический хомут // Дневники, 1909-1951. В 2 книгах. Книга 1. 1909-1916. / Отв. ред. В.М. Орёл. Сост. и хранитель личного архива академика С.И. Вавилова В.В. Вавилова. Ред.-сост. Ю.И. Кривоносов. М.: Наука, 2012. Серия «Научное наследство». Том 35}