Вчера, замешавшись в группу русских экскурсантов, я был во Фьезоле, маленьком городке на холмах Флоренции. Кто де знает Фьезоле? Разумеется, знает всякий, кто бывал во Флоренции. Но на этот раз особой внутренней красотой оживилось чудесное местечко, — такой красотой, которой забыть совсем нельзя; забыть нельзя, рассказать нельзя, и всё-же нельзя не рассказать
С полчаса мы ждали на лужайке перед монастырём органиста-францисканца, обещавшего нам концерт в церковке. Лужайка кончается невысоким обрывом в сад, где на первом плане ряд тонких и стройных кипарисов перерезал и тем ещё лучше украсил чудесный, слишком чудесный вид да город внизу. Девочки-подростки надоедают с букетами цветов за два сольдо; ту стройную и черноглазую зовут Маргеритой. Милая Маргерита, отстань, мне довольно этой худенькой, еле распустившейся розы!
Пришёл монашек-органист, необычайно красивый юноша. Природа ли украшает лицо человека, или человек оживляет природу, но только одной улыбкой монашек оживил и умершую церковку, и готовый уснуть к закату пейзаж, и уставшие от ожидания лица. Чудесный монашек! А потом на целый час он зачаровал нас органом. Ну, конечно, нужно жить всегда, здесь, чтобы вызывать чудеса из этого нелепейшего в мире инструмента
Когда вернулись на площадку, солнце уже зашло. В городке внизу колокольный звон; в нашей церковке началась вечерняя служба. Кипарисы стали чёрными и воткнулись в небо. Вот когда зазвучал орган природы! И лица всех стали серьёзными, задумчивыми, торжественными. Что будем делать дальше? Дальше, — говорят нам, — будет лекция о Леопарди. Можно ли придумать больший вздор в такой час, в такой обстановке! Очень хочется ускользнуть и побродить одному, но разве можно уйти от такой картины? Лекция так лекция. Но только зачем этот милый и симпатичный человек называет лекцией больной крик своей поэтической души?
В прошлом году я слышал его в Милане, в Ченаколо, перед «Тайной Вечерей». «Что такое жизнь?» — начал он; и два часа говорил перед испорченной временем картиной, если только время способно уничтожить красоту образов Леонардо-да-Винчи. Тем же вопросом о жизни он начал теперь; виноват ли он, если иных вопросов для него нет, если этот включил и погасил все остальные? Не тот же ли неразрешимый вопрос создал поэзию Леопарди?
Spento il diurno raggio, in occidente… Из-за холма выходила луна, а мы, забывшись, заглядевшись на волшебную картину, опять по-новому прекрасную, слушали о Леопарди и слушали слова самого Леопарди. Лекции не было; была интимная исповедь поэта о другом поэте, ему по духу родственном; слишком интимная, и потому ещё больше волнующая. И те, кто слушал, думали не о Леопарди, и не об ораторе, а о самих себе, о том, что же такое жизнь, как жить и чем жить. Он говорить: нет ответа в науке; он говорить: нет ответа и в религии. Не значит ли это: нет ответа вообще? Но тем более ответ нужен
И он говорит: два пути открыты миропониманию человека: путь реализма и путь идеализма; оба они не дают решения. Милый поэт, он приходит к выводу, что лишь культ чистой красоты и чистого творчества есть единственно верный путь и вечный. Но разве это не чистейший идеализм? И тем красивее делается это явное противоречие в душе ищущего. Мы поняли его верно: его исканиям нет предела и нет выхода, есть лишь прибежище: мир иллюзии. Разве не то же самое было с Леопарди, пока он не устал и пока из груди его не вырвался крик, — красивейший крик, облечённый им в оболочку поэзии:
Or poserai per sempre,
Stanco mio cor. Peri l’inganno estremo,
Ch’eterno io mi credei. Peri…
«Отныне ты отдохнёшь навек, моё усталое сердце. Исчез последний обман, который я считал вечным. Исчез. Теперь я знаю ясно, что в нас потухла не только надежда да сладкие обманы, но и жажда их»
«Умолкни навек; довольно ты трепетало. Ничто не достойно твоих волнений, и земля недостойна вздохов Жизнь — горечь и скука, другого нет в ней; и мир — грязь»