Рано утром, в комнату мою является чрезвычайно серьёзная сестра милосердия, заведующая моей температурой и диэтой, за ней — легкомысленная черноглазая Цветана, со щётками и тряпками, призванная убирать комнату и попутно давать мне урок болгарского языка. Цветана стрекочет без умолку и, учась слушать, я не успеваю вставить ни слова
Но с особым нетерпением я жду третьего, самого продолжительного утреннего визита. Обычно часу в одиннадцатом — лёгкий стук в дверь, и является почтенный седоусый доктор. Он внимательно меня выслушивает, я показываю ему язык; не считаясь с тем, что доктор — очень видный политический деятель Болгарии, бывший демократический председатель парламента. Затем этот симпатичный и обстоятельный господин методично анализирует передо мной данные скорбного листа, коими отрицается возможность брюшного тифа, умаляется наличность сильной малярии и создаётся перспектива встать на ноги через немного дней
Пока доктор занят диагнозом, я придумываю фразу для незаметного превращения медицинской беседы в политическую. Дело в том, что в лице доктора — передо мной один из умных, серьёзных, сравнительно бесстрастных политиков и образованных людей Болгарии. К счастью, он, повидимому, охотно посвящает беседе час своего досуга. Мы говорим по-русски: доктор — воспитанник московского университета, человек русской культуры
Среди болгарских интеллигентов число русских воспитанников убывает, особенно за последние десять лет. Доктор объясняет это главным образом неустойчивостью жизни рассадников русской науки, хроническими забастовками университетов, убылью выдающихся учёных сил в нашей высшей школе. Болгарская молодёжь естественно стремится туда, где есть возможность учиться и кончить, и, в виду российских неурядиц, стала в последнее время направлять свой путь в Берлин, Париж, Вену, кстати, в надежде выучить практически тот или другой иностранный язык. Этот перевес тяготения от России к Западной Европе происходит совершенно независимо от руссофильских тенденций
— У меня есть дочь, — рассказывает доктор, — которая училась в Петербурге на высших курсах, и сын, которого я хотел, по традиции и давним симпатиям, отправить в московский университет. В прошлом году курсы закрылись, и дочь вернулась. Теперь мне приходится отправить обоих учиться в Западную Европу. Между тем я — руссофил, хотя им оффициально не числюсь, — руссофил в том смысле, что русская культура мне очень близка и тяготение Болгарии к России я считаю естественным и важным
В. смысле насаждения в Болгарии русской культуры больше всего сделали и делают, повидимому, те русские, которые об этом даже и не думают; именно — русские писатели. В этом отношении родство языков играет громадное значение. За отсутствием своей, болгарская молодёжь основательно штудирует русскую литературу, главным образом, конечно, классическую, но также и новейшую. В Софии есть специальный русский книжный магазин, довольно большой, и я очень жалею о нездоровье, мешающем мне навести там справки о сбыте русских книг; статистика этого сбыта была бы очень любопытна. Впрочем, что касается до состава русских книг, то, кажется, здесь не спрос определяет предложение, а наоборот: предложение спрос. Впрочем боюсь ошибиться, не зная лично учредителей и руководителей магазина. Однако, начавшийся в последние годы перевес в сторону западно-европейской культуры всё более привлекает на болгарский рынок и иностранную книгу. Конечно, это приходится также приветствовать. Процент грамотности в Болгарии высок, и потребность в книге должна рости по обеим линиям, по национальной и заграничной. В данном случае было бы неуместно даже разумнейшее и умереннейшее руссофильство, даже самое «неоффициальное»