Утром, часов в шесть, я распахнул окно спальни, в которое вчера любовался панорамой гор и закатом. Что случилось? Передо мной и подо мной была бездонная светлая припасть. Не было видно даже нижнего этажа дома, не было далей, не было ничего. Словно стоишь на самом краю, мира, откуда начинается бесконечное пространство. Словно в лодке воздушна то шара плывёшь над облаками и над миром. Да так оно и есть: нашло облако и закрыло мир
Так бывает и в Риме на низких местах в ноябрьские туманы, наползающие с Тибра. Но тот, римский туман, поднимается с болот и дышит болотами и гарью. Здесь туман нисходит сверху, близ земли насыщается ароматами её леса, сам дышит прохладой и не мешает дышать лёгким. Тот, римский туман тяжёл и мрачен, — этот весь пропитан светом взошедшего солнца. Где, в которой стороне оно взошло, я не знаю; оно везде взошло, все части этого безграничного пространства — один сплошной восток; солнце взошло над миром гор, скрывшихся сейчас в светлом облаке. Потом ветерок сдул облако с моего окна и с ближнего городка, очистил часть далей, не открывая ещё всей панорамы
Я понимаю! Чтобы не поразить сразу её красотой столичного жителя! Это эффектно! Но я всё равно не оторвусь от окна, пока не откроются все горы!
Вообще мир поразительно красив. Менее общей фразы я не могу сейчас ни придумать, ни выговорить. Мир красив вообще, но всего лучше там, где над украшением его меньше потрудилась человеческая посредственность. Где приложил руку гений, там ещё можно в известный момент привести себя в экстаз. Но лучше всего было бы обойтись и без гениев, и без посредственностей. Вот какой парадокс диктует эта горная даль, задёрнутая облачным занавесом. Ба! Занавес открывается! Солнце было за ним; теперь оно смотрит прямо в лицо, — и да здравствует солнце!
От поэзии к прозе. Если жизнь вообще прозаична, то жизнь маленькой горной комуны прозаична по преимуществу. И однако знакомиться с ней нужно. Изучать страну по её столицам — значит никогда не узнать страны. В конце-концов житель гор имеет не меньшее право на внимание, чем чистокровный romano di Roma, «римлянин из Рима», гражданин затибрской стороны Вечного города. И я решительно спускаюсь из моего трёхэтажного замка (не называть же его постоялым двором после всего сказанного выше!), на пыльную дорогу, ведущую к античным воротам городка Барги
Кроме меня в Барге нет и вообще не бывает ни одного иностранца. И однако большинство её мужского населения составляют «американцы». Эта ходячая кличка даётся на всю. жизнь тем итальянцам, которые вернулись из американской эмиграции, нажив копейку и стосковавшись по родине. Барга — один из многочисленных городков Италии, составивших своё благосостояние на американские деньги. Барга — город цивилизованный; Бог хранил его пока от своей газеты, но почта доставляется сюда трижды в день; узкие, то ползущие к небу, то скатывающиеся стремительно вниз улицы Барги не только метутся, но и моются каждодневно. Не мешает запомнить это тем, кто ещё толкует об итальянской нечистоплотности. Барга — не исключение, нет. Я знаю, много городков ещё чище и опрятнее
В Барге есть не одно и не два кафэ, и есть всё прочее, чему полагается быть в приличной итальянской комуне: есть улицы, носящие имена двух первых королей третьей Италии, есть улица 20-го сентября, есть площадь Гарибальди и есть памятник герою двух миров. Барга достаточно зажиточна, чтобы иметь средства поставить ещё памятник какому-нибудь знаменитому местному уроженцу. Такой знаменитости долго не могли сыскать; наконец, откопали, какого-то скульптора, не-то слишком раннего, не-то слишком позднего возрождения, во всяком случае не слишком широкой, но всё-же — известности. Скульптору поставили памятник отвратительной скульптуры. Это понравилось. Тогда один учёный человек отыскал ещё знаменитость, здесь родившуюся: воина и поэта Пьетро Анджели, переводчика Птоломея и автора латинской поэмы: «Ixeuticon aut de Aucupio»