За три дня я побывал в трёх больших городах Италии, — в Риме, Флоренции и Милане. Говорили, что Рим слишком близок к политике и слишком политиками населён; что от этого он нервничает, — то рвётся на войну, то унывает. Говорили ещё, что в спокойной Тоскане о войне не думают, что торговый Милан нейтрален
Всё это — чистейшее заблуждение. Рим нервен, это — правда; но Рим — чиновник, и он привык думать как думает начальство. Ему никоим образом нельзя отдать первенство в ходе переживаний взбаломученной итальянской жизни. Она и везде взбаломучена, везде говорят и думают только о войне, везде ждут какого-то сигнала. Мирная гражданская жизнь всё равно уже нарушена, давно нарушена. Во Флоренции, на окраине города, в виду синих флорентийских холмов, весной ещё более прекрасных по краскам, был я в студенческой комнате молодого композитора, он был растрёпан, нервен, и пальцы его скакали с клавиш на нотную бумагу. Но о музыке он не говорил, — только о войне. По его мнению, Италии не нужно ни Тренто, ни Триеста, а нужна новая музыка; но он — запасной, и его на днях могут призвать, как призвали уже многих-многих. И ему не до лирики, — боевые ноты звучат в музыке мирного композитора
Хозяин отеля, где я стоял, жаловался на полное крушенье дел; первоклассные отели уже закрываются: нет иностранцев; подходит тяжёлая пора и для тех отелей, которые иностранцев видели мало, так как и на их делах отражается застой. Вечером, возвращаясь домой по рано пустующим улицам, я видел нацепленные на дверные ручки воззвания «интервентистов» с призывом к войне. Сколько было в них проклятий по адресу престарелого императора разлагающейся империи! Сколько пламенных доводов за выступление завтра же! Воззвания на зелёной бумаге, — цвет надежды
Я застал во Флоренции последний день белого хлеба. Я уже отвык от него: в Риме давно перешли на pane unico, — серый хлеб из муки с отрубями; теперь к серому хлебу переходит и Тоскана. И вы хотите, чтобы война не чувствовалась!
Но вот Милан. С вечернего поезда, на пути в отель, проезжаю чрез площадь. День воскресный. Площадь перед собором полна народа. Позже, выйдя погулять, вижу, что одна половина площади разом опустела, другая ещё гуще набита публикой. Картина знакомая: демонстрация в пользу войны. Оцеплен пассаж, заперты переулки, двойной линией выстроены карабинеры; взводы серых солдата, безусых, низеньких, симпатичных, больше похожи на зрителей, чем на «военную силу». И, правда, их в дело не пускают
Толпа, огромная, то внезапно тающая, то так же внезапно вновь растущая, дерётся с агентами, прорывает линии карабинеров, рукоплещет коннице. Никаких речей нет, толпа ограничивается криками, и крики эти однообразны: «Долой Австрию» и «Да здравствует война!». Одного за другим проводят через пассаж арестованных; видь у них немного смущённый, но всё-же весёлый: ведь отпустят либо сейчас же, либо попозже, к ночи; за патриотизм в Италии не наказывают. С 8-ми часов до полуночи длится манифестация
Вышли поздние выпуски газет. В них читаю, что в Риме сегодня была демонстрация особенно шумная. Дрались с полицией, много арестованных. Пришлось сугубо охранять австрийское посольство, редакции газет, издаваемых германским посольством, некоторые магазины. Всё-же кое-где стёкла побиты. Да не то же ли каждое воскресенье происходит и в других городах, больших и малых? Нет, Италия вся одинакова, с севера до юга
И заметьте, что демонстрации строжайше запрещены. Даже особый закон для этого издан, и много циркуляров добавлено к закону. И всё-же итальянцы выходят на площади и кричат: «Не хотим видеть войско здесь; хотим, чтобы оно было на границе Австрии!»