«В прежние годы были у нас тут также и те ласточки, у которых грудка красноватая, а не белая, и длинный раздвоенный хвост, и голос нежнее и говорливее. Но были у них какие-то счёты с этими белогрудыми задорными сестрицами, и они выселились. Есть ещё одно — два гнезда под церковной крышей, в теснистом и уединённом местечке; с одной стороны до них доносится пение вечерни и литии, с другой — журчанье Медвежьего Ручья. О, ласточки красногрудые, о, ласточки белогрудые, если бы вы могли жить в согласии! Я хотел бы, чтобы и те, и другие ютились у меня под крышей, и хотел бы, чтобы весь день, пока я сижу, согнувшись над книгами, по моим глазам, занятым совсем другим, мелькали часто-часто тени вашего полёта! Но уже и вы, белые, составляете мне славную компанию. Не знаю, что такое сегодня случилось. Слышал я оживлённое семейное совещание в гнезде. Что это там решалось? Может-быть, новые квартиры строить задумали? Ну, ну, действуйте! Желаю вам хорошей охоты! Мух нынче множество, как и всегда. Кстати, спрашивают, зачем созданы мухи? Ясно, чтобы питать ласточек! А ласточки? Ясно, чтобы учить людей (потому они и селятся над их окнами) разным вещам: семейной любви и устройству гнёздышка»
Этот идиллический кусочек из предисловия Пасколи к книге «Poemetti», написанный прозой, в форме письма к сестре, даёт понятие о творчестве недавно умершего поэта не хуже, чем любое из его лирических стихотворений, так мало доступных для перевода. Пасколи — «сын Вергилия» (так назвал его Габриэле д‘Аннунцио), и уже тем самым он — «несвоевременный» поэт. Но тот же д‘Аннунцио, откликнувшись, и даже по телеграфу, на известие о смерти поэта, назвал Пасколи «величайшим поэтом Италии после Петрарки». Один этот отзыв, столь поразительный по бескорыстию и самоотверженности отнюдь не скромного его автора, должен заставить нас более внимательным взором проводить ушедшую в вечность тень знаменитого итальянского поэта
Я только-что назвал Пасколи «несвоевременным» поэтом. И правда, он как-то не к месту среди прочих писателей современной Италии. Ведь поэт — не только дитя века, до и дитя дней сих; и ни век, ни дни сии не благоприятствовали зарождению в итальянской поэзии идиллической песни об уединённом деревенском уголке, о белогрудых ласточках Романьи, о мирном очаге и скромном ужине крестьянской семьи. Напротив, век Пacколи был полугероическим, полупромышленным для Италии, создавшейся из заговора и революции и пришедшей к расцвету национализма и нынешней войне через десятилетия поклонения фабричным трубам и накопления богатств. Откуда же взялись эти георгики и буколики, созданные пером профессора болонского университета и преемника и в поэзии, и на кафедре классического Джозуэ Кардуччи?
Нужно, впрочем, оговориться. Пасколи всё-же отдал дань и злобам Третьей Италии, её героизму и её промышленному духу; и даже дань обильную. О том говорит книга его од и гимнов, равно как и его предсмертные поэмы, посвящённые Риму и Турину, в дни национальных торжеств пятидесятилетия Италии. Но мы, желая понять сущность поэзии Джованни Пасколи, её основные мотивы, можем пройти мимо его героических песен с таким же правом, как мимо его университетских лекций, исследований о Данте и переводов с древних языков. Настоящий Пасколи остаётся в «георгиках» и интимных мотивах, составляющих три лучшие тома сочинений
«Несвоевременность» поэзии Пасколи и её несовременность объясняются исключительным её субъективизмом. Значительная доля его стихотворений — интимно-автобиографического характера. Свой дом, своя деревня, свои ласточки, своя личная драма, претворившаяся с годами в свою тихую, всепрощающую грусть. В краткой заметке по случаю смерти Пасколи и уже поминал о драме его юности: он потерял отца, который был убит в лесу, на пути домой, и труп его был найден с купленными подарками в руках; подарки он вёз своим детям. Вскоре умерли мать и Пасколи и его старший брат, и он, 17-ти лет, остался защитником и опекуном двух сестёр. Возьмём теперь лучшие из его стихотворений, и мы найдём в них грустный и бесконечный перепев этой истории юношеских лет