Вот чалая кобыла («La cavalla storna»), пришедшая к вечеру домой, но не привёзшая хозяина, который уже никогда не вернётся. Доброе, верное животное, но не умеющее рассказать, кто и за что убил её господина. Когда отец уезжал в город за покупками, малютка-дочь не хотела его отпустить; она отнимала у него палку, тянула его назад и горько плакала; но маленькая ручка не смогла удержать его, и он не вернулся домой («Un ricordo»)
Юноша хотел мстить за смерть отца; он много сил потратил на то, чтобы хотя узнать имя убийцы. Но шли годы, и чувство мести уступило место чувству всепрощения. Пусть все живут в мире, пусть все любят друг друга. Как случилось в нём это превращение? Оно создано образом матери. В годы зрелые он слышал всегда один ласковый, звенящий голос, — голос с того света. Только одно слово произносил этот голос: «Zvani»*; этот голос, усталый, дрожащий, помогал ему в годы суровой нужды, облегчал ему долгие дни в тюрьме и в минуты отчаяния учил его «жить и быть добрым» («La vосе»)
[* Giovannino, уменьшительное на диалекте Романьи (Ванечка)]
В этих намёках — целый период жизни Пасколи, бедного студента, затем заговорщика, отбывшего дань тюремной решётке во дни возрождения. Образ матери, ясный и определённый, расплывается затем в несколько смутное, обобщённое преклонение перед материнством. В прекрасной лирике Пасколи «Сон девы» («II sogno della vergine») материнство пробуждается в чистой девушке, которая грезит во сне ребёнком. Этот сын, «рождённый тайным смехом души, этот цветок, зарождённый без семени, свет, явившийся не от огня», — лежит в колыбели, которая бесшумно качается в глубоком молчании ночи. Восходит заря, — и это дитя мгновенья исчезает, не рождённое, созданное и похищенное девичьим сном
А вот два ребёнка («I due fanciulli»), мать которых оставила их поиграть в тенистой аллее. Сначала они играют мирно; но вот среди них возник какой-то спор. В их глазах зажглись огоньки раздора, на нежных пальцах выросли когти, в маленьких сердцах появилась откуда-то жажда крови; и правда, — кровь показалась на их расцарапанных лицах! К ним спешит мать: «Ступайте в постель, дурные!» Она уложила их вместе, и через час, тихо-тихо, подкралась со свечкой к их постели: маленькие львята, испугавшись темноты, снять мирно, обнявшись, и она с улыбкой прикрывает их одеялом…
В этой картинке, навеянной тем же преклонением перед материнством, — вся философия Пасколи. «Uomini, расе!» — восклицает он. «Живите в мире, люди! На земле слишком много тайн; и лишь тот не ошибается, кто в минуту страха ищет себе братьев. Мир вам, братья! Пусть руки, которые вы рано или поздно протянете ближним, не знают борьбы и угроз. И пусть будет добрым ваш сон на спокойных и белых постелях, когда над вами нежданно-негаданно склонится смерть со своей зажжённой лампадой»
Странно звучат эти строки сейчас! Странно, что они написаны Пасколи и что они гармонируют со всем лучшим, что писал тот самый Пасколи, который лишь недавно, незадолго перед тем, как «нежданно-негаданно смерть со своей зажжённой лампадой» склонилась над ним, говорил: «Если бы я был моложе, — я пошёл бы сам на войну. Вот и ответ на вопрос о моём отношении к триполисскому походу!» Очевидно, ни один поэт не может обойтись без противоречий. И как примирить со всем этим его героические оды? Мне кажется, примирить всё-же можно. Вот как резюмирует лучший из итальянских критиков, Бенедетто Кроче, философию Пасколи. «Истинный поэт — ребёнок; это — душа, любящая малое, малые вещи, маленькую деревню, лужок, огород с ручейком, окружённый рощицей, лошадку, тележку, клумбу. И любит с нежностью и милосердием. Ибо поэт не только — ребёнок, но и нищий духом, часто слепой и старый. Вследствие этого, поскольку он поэт, он всегда — проповедник добрых гражданских обычаев, любви к отечеству, семье и человечеству; как человек гуманный, он всегда — социалист. Он отрицает непоэтическое и в конечном счёте находит, что то, что непоэтично, как-раз совпадает с тем, что мораль признаёт дурным и эстетика — некрасивым. Всё, что выходит за пределы этой любви к малому, не есть поэзия. Оружие, военные колесницы, путешествия, приключения, это — да, так как и ребёнок ищет их с жадностью. Но не любовь, не эрос! И не вся остальная серия страстей! Всё это не элемент поэзии, но элемент драмы, не чувство, но фантазия, не чистая поэзия, но прикладная». Бенедетто Кроче, как философ, не может, конечно, не осудить такой шаткой поэтико-философской системы. Но для нас она объясняет многое и позволяет отделить у Пасколи его поэзию чистую от его поэзии «прикладной»