В конце-концов, утверждая Пасколи как истинного и выдающегося поэта, как «величайшего поэта Италии после Петрарки», нам не важно, большие или малые интересы влекли его и пробуждали его музу. Важно то, что Пасколи действительно — первый стилист в современной итальянской литературе. Его стихи поразительно звучны и художественны; он владел тайным искусством лёгким, попутным штрихом давать образ и ландшафт, рождать красоту и будить чувство. К итальянскому стихотворству критика прилагает и должна прилагать мерку исключительную. Здесь не ценят и не могут, и не должны ценить крик души, облечённый в рифмы более или менее созвучные. Итальянский поэтический стиль вырабатывался вековой культурой, и поэт здесь шлифует свои творения с упорством терпеливого гранильщика. Возьмите книги д’Аннунцио или того же Пасколи; в конце их вы найдёте несколько страничек примечаний, в которых автор, предупреждая возможную и ожидаемую критику, защищает своё право на тот или иной размер, на те или иные отдельные слова. Он ссылается на классиков, — и ему есть на кого ссылаться! Он отстаивает свои новшества и он чувствует, что это важно и значительно. Поэзия — не забава и не область лёгких побед над читателем; поэзия — труднейший из путей творчества, пролагаемый сквозь скалы народного языка и сквозь нагромождения традиций. Метнуть слово не трудно, но нужно иметь на это право; нужно оправдаться перед лицом прошлого и убедить будущее. Вот почему при многочисленности поэтов в Италии, истинных и признанных поэтов в ней мало. «Итальянская литература, — а это великая литература, — за шесть веков насчитываете десять или пятнадцать истинных поэтов», — говорит Бенедетто Кроче. Строжайший из итальянских критиков не внесёт в их число Джованни Пасколи. Но это не лишает Пасколи права быть названным, на-ряду с Габриэле д’Аннунцио, великим поэтом Италии современной, необходимым звеном в преемственной цепи созидателей великой итальянской литературы
И тем не менее «несвоевременность» Джованни Пасколи остаётся фактом. В этом глубокое отличие его от Габриэле д‘Аннунцио, этого истинного «дитяти века и дней сих». Оба поэта начали писать под одним напором богатых впечатлений героической эпохи; оба прошли школу классического Кардуччи; оба перешагнули через неё. Но пути их разошлись. Д‘Аннунцио взял себе львиную часть жизни и стал певцом её радостей и утех, певцом победы завоеваний; Пасколи остался певцом скорби и грусти. Д’Аннунцио ярок красками, блестящ и звонок; Пасколи туманен, мелодичен и полон поэтической меланхолии. Оба смотрят в будущее: д’Аннунцио с уверенностью, Пасколи — с надеждой. Ландшафт д‘Аннунцио — экзотические пальмы, неизменный фон живописной поэзии Пасколи — родной луч и опушка родного леса. Отсюда и разница в их судьбе
Громкая слава, почти всемирная, выпала на долю д‘Аннунцио, правда, не как лирика, но главным образом как романиста и драматурга. Пасколи, певец очага и родного села, остался дома, где пред ним благоговейно склонились те, кто фактически рукоплещет д‘Аннунцию. Там, где кипит жизнь, как кипит она сейчас в Италии, — там нужен и там в почёте д‘Аннунцио, певец и «сын солнца». Но шумный день сменяется мечтательной ночью, а ночь несёт раздумье и грусть; где грусть, — там певцом её выступает Джованни Пасколи. Д‘Аннунцио — жаркий итальянский полдень; Пасколи — её мечтательная полночь за городом, среди полей, под ласковым и грустным небом. Д‘Аннунцио — порыв в жизнь, Пасколи — memento mori. Но как бы мы ни продлили эту параллель, останется неизменным то, что век и сегодняшний день рвутся и зовут вперёд, отсылая покаянье к далёкому будущему. Старый романтизм изжит, новый ещё не созрел. И Пасколи, чистый идиллик и туманный романтик будущего, остаётся «несвоевременным» по своему миросозерцанию и по своим темам. И однако по форме и по стилю его поэзия много опередила многих, достигнув возможного совершенства. Быть-может, блеск отдельных поэтических алмазов ярче у д‘Аннунцио, но их цельность, ценность и чеканка влечёт знатока к книгам Пасколи. Однако эта тщательная чеканка — труд скрытый, ведомый лишь самому поэту. Читатель и слушатель его стихов выносит впечатление, что они рождались сами, свободно, как бы выливаясь из-под пера поэта цельными поэмами и поэметтами, так же легко, свободно, нечаянно и беспричинно, как смеётся девушка в одной из его идиллий:
Были в цвету сирень и оливы,
Она шила подвенечное платье.
Небо ещё не раскрыло окошечек звёзд,
И ещё не закрылась листва мимозы, —
Как вдруг она засмеялась; о, чёрные ласточки,
Она засмеялась нечаянно, но над чем? Кому?
Засмеялась так, засмеялась ангелам,
Засмеялась розовым и золотым облачкам…
Рим, 29-го марта