Таланты как Гирландайо или Вероккио — художники, подготовившие расцвет флорентийской живописи, — могли возникнуть и в другой стране и в другую эпоху. Но нигде в мире они не имели бы того значения, как именно на этом маленьком клочке земли, у подошвы Сан-Миньято, на берегах мутно-зелёного Арно. Только здесь у Гирландайо мог явиться такой ученик, как Буонаротти, у Вероккио — Леонардо-да-Винчи. Нужна была атмосфера флорентинских мастерских, воздух насыщенный запахом красок и мраморной пыли для того, чтобы распустились редкие цветы человеческого гения. Как будто мрачный и пламенный дух неукротимого народа долго томился в своей немоте, искал воплощения и не мог найти. Он едва брежжет, как бледная полоска в утренних тучах, — в больших глазах ещё иконописных, полувизантийских мадонн Чимабуэ, он проясняется в реализме Джиотто, сияет уже ярким светом у Гирландайо, у Вероккио, на время отклоняется в религиозной живописи Фра Анжелико, чтобы вдруг, наконец, как молния, всё озарить — в Микель-Анжело и Леонардо-да-Винчи. Какое торжество для народа! Отныне флорентинский дух нашёл себе полное выражение, неистребимую форму. Вокруг могут происходить всевозможные перевороты, всё может рушиться: Флоренция Возрождения сама себя нашла, она бессмертна, как Афины Перикла, как Рим Августа. Я узнаю резец Донателло в отчеканенных, металлически звучных терцинах Аллигиери. На всём печать свободного флорентинского духа. Он чувствуется в самых ничтожных подробностях архитектуры: в прекрасных чугунных грифонах, которые вбиты в камень на уличных перекрёстках по углам палаццо, чтобы поддерживать факелы ночью. Так в двустишии греческой эпиграммы я узнаю дух Гомера, в обломке мрамора, наполовину скрытом мхом и землёю, — стиль ионической колонны. На всех созданиях истинно-великих культур, как на монетах, отчеканен лик одного властелина. Этот властелин — гений народа
Чем больше я всматривался в создания Renaissans’a («Возрождения»), тем более чувствовал, что невозможно проникнуть в дух нового человека, не побывав в Греции, не увидев собственными глазами воплощение древнего эллинского духа. Он лежит как глубочайшая, иногда бессознательная, основа во всём, чтò творят истинно-прекрасного и вечного художники новых времён. Я не даром замечаю греческое спокойствие и совершенную чистоту линий в мадоннах Рафаэля, который считал греков своими учителями. В библиотеке Лаврентия Медичи недаром я встретил рядом с древними рукописями Данте и Петрарки «Энеиду» Виргилия на пергаменте VI века. Недаром божественный Виргилий — спутник Данте в Аду средних веков. Когда я смотрел на бронзовые двери крестильницы, вылитые Гиберти, и любовался изящными воздушными чисто-эллинскими складками туник древне-библейских женщин в сценах из «Пятикнижия» Моисея, мне вспоминалось невольно то, чтò я видел раньше в Помпейских картинах. В оживлённой чудом искусства, как будто дышащей бронзе Гиберти — та же самая древняя грация, древняя полнота жизни и олимпийское спокойствие, как в титаническом, обнажённом теле юноши Давида у Микель-Анжело, в его Леде и Вакхе. И тот же отблеск эллинской музы — в терцинах Данте. Всюду во Флоренции неотступное воспоминание о ней, о Божественной!… <…>
В тот же день я уехал из Флоренции. В последний раз я взглянул на очертания голубых грациозных флорентийских холмов с редкими деревьями, которые напоминают фантастические пейзажи на старинных картинах Леонардо и Рафаэля. Прощай, Maria del Fiore! Мне было грустно. Я покидал родную землю, точно я не три недели здесь прожил, а целые годы <…>
{Флоренция и Афины (путевые воспоминания) // Наше время. Еженедельный литературно-музыкальный журнал с иллюстрациями. № 32. 21 ноября. 1892 (один абзац включён из очерка «Акрополь» в книге «Вечные спутники» (1899), представляющего более позднюю версию этих же путевых заметок)}