Не льзя опять не обратиться к Меркурию. Не легче его вид любимого предмета в отсутствии, представляемый страстным воображением
В сём же собрании древностей поставлено более пяти сот портретов знатных мужей, в разные времена бывших; но после мраморов они, равно как и все здешние картины, не что иное, как дурной десерт за хорошим обедом.
При выходе из галлереи невольно останавливаешься, чтоб дать время проскакать мраморной лошади, которая рвётся и убегает
Потом осматриваешь один за другим восемь Герцогов из дому Meдицис, коих ум, богатства и мужество, возвысив над другими их согражданами, вверили в руки им скиптр на несколько столетий. Более всех достойны внимания Косм, Отец Отечества, и Косм I., один, как великий муж своего века; последний, как печальный пример бедствий, кои часто сопровождают величие смертных. Вспомни о тех скорьбях, которыми сей Государь в славе был снедаем в кругу семейства своего
<…>
В Риме не застал я уже Лаокоона и с удовольствием здесь нашёл список, достойный подлинника. Известный Бандинелли трудился над ним несколько лет
Часа два смотрю на сей мрамор, и хотел бы прежде всего изъяснить, что душа при сём чувствует. Но как изобразить все те чувствования, кои зрелище сие попеременно раждает? Сердце переходит от ужаса к состраданию, от сострадания к ужасу; надежда в нём спорит с отчаянием. Не было в мире нещастнейшего отца, ни детей злополучнейших: самые жестокие страдания не могут быть столь жестоки и страшны
Отец в новых узах: два чудовища вдруг его остановили и быстро извиваются вокруг его тела. С какою силою подъемлет и вращает он руку, чтоб низложить и прочь повергнуть лютого змия? Может быть ещё спасёт его сия твёрдость и мужество
Между тем все его жилы в мучении, все кости выходят; весь он борется и страждет, как дерево, колеблемое бурными вихрями. Ветьви не могут противустоять их стремлению; сокрушённый верьх падает, и ствол, послушный ветрам, стонет
Раздражённые сопротивлением змии шипят и клубами то вверьх восходят, то вдруг опускаются. Один с разверзстым зевом ползёт и двигая с руки головою, ищет боку нещастного. Схватив за шею, он рвёт его, от себя мещет: усилия тщетные! Чудовище его угрызает, и уязвлённый жалом его бок трепещет, уходит. Упала вся бодрость Героя от жестокой боли; в отчаянии он вопиет, склоняя голову на сторону. Мне кажется, я вопль его слышу
Жизнь его гаснет, но отеческая любовь жива ещё в сердце. В болезни и горести ищет он глазами детей и находит их возле себя, и видит возле себя погибающих. Какой язык изъяснит всё страдание нещастного отца? Какая кисть изобразит взоры на небо, его оставившее?
Чудовище заключает в свои клубы, подъемлет на воздух и давит меньшего сына. Он вопил и умолк; смотрел на отца и не смотрит; и рука, простёртая к нему, падает: он без дыхания
Брат его жив ещё; но какая болезненная жизнь и какое мучительное ожидание! Хвост змия вокруг ног его вьётся. Дрожащею рукою силится он разорвать сии оковы: силы оскудевают. Немея от страха, едва может он обратить к отцу жалостные взгляды. Отец, чтоб мера его скорби исполнилась, видит гибель последнего своего сына и не может подать ему помощи
Для меня большая разница между повестию Виргилия о смерти Лаокоона и сею трагедиею в мраморе. Там ужас объемлет и в жилах кровь леденеет: horresco referens, diffugio visu exanguis. Здесь от сострадания к несчастию отца и детей забываешь всё ужасное в сём явлении; невольно смягчаешься и сердце от жалости невольно бьётся скорее. Стихотворец хотел привесть читателя в страх, в изумление: Художник старался найти дорогу к сердцу. Один ужасает, другой трогает, и Художник-Философ превзошёл, по мнению моему, Стихотворца-Философа