Мы выехали, в июле {1889} через Берлин, направляясь прямо в Париж на его «всемирную» выставку, и пробыли в Париже почти месяц <…> остановлюсь на моей любимой Флоренции, главное, на <…> приятных, совершенно неожиданных, встречах
Первою — была встреча с Д.А. Милютиным, происшедшая очень оригинально! В одно утро, когда я одна отправилась в какой-то музей, a брат с женой — в сад «Boboli», — возвращаются они оттуда и, сначала, желая меня заинтриговать, начинают рассказывать, как, отдыхая на одной из таинственных аллей чудесного сада, видят: идёт, приближаясь к ним, пожилой статский, по осанке такой джентельмен, что они решили, что это непременно какой-нибудь итальянский «conte» или «principe»… И вдруг, не кончив фразы, брат радостно срывается со скамейки навстречу этому «истинному conte», тоже порывисто направляющемуся к нему, с распростёртыми объятиями! Вслед затем милый «conte» пришёл к нам в отель, и мы все вместе отправились в знакомый уже нам ресторан обедать в саду, закончив вечер снова у нас, за русским чаем, всегда имевшимся у Мальвины, так как в те годы было ещё трудно найти где-либо, a тем более в Италии, порядочного чаю <…>
Сделаю ещё маленькое отступление, рассказав, как раз, в том же знакомом ресторане, о котором я упомянула выше, Orlandini, — главное отмеченным тем, что при нём был сад, — плутоватый лакей подал нам, вместо заказанной рыбы, какое-то подобие ящериц с крошечными ножками, на что мы тотчас же и обратили его внимание, заметив, что рыбы с ножками не бывают… Нисколько не сконфузясь, он ответил с добродушной, так присущей им, плутовству, улыбкой:
— Ma tanto piccoli gambie! (но такие маленькие ножки!)
Следующие дни были расположены так, что Димитрий Алексеевич приходил к нам утром пить с нами чай, после которого мы отправлялись кто куда; иногда и встречаясь позднее, в каком-нибудь музее, но всегда порознь; потому что мы тогда ехали, a Д.A., по своей привычке к большой ходьбе, от нашего экипажа отказывался, предпочитая итти пешком.
— Нет, уж я вам не товарищ, — говорил он: — я лучше пешком!
Обедали всегда вместе, в саду нашего «Orlandini», где подолгу сидели в дружеской беседе; a затем, все, уже пешком, тихонько направлялись домой в свой отель, на вечерний чай. Дорога наша всегда лежала через piazza Duomo; и каждый раз мы останавливались перед ним и, прислонясь к зданию «Баптистерии», долго любовались чудным фасадом собора, который в первый наш приезд во Флоренцию, видели ещё снаружи незаконченным, a теперь облицованным сверкающим мрамором и блестящими фресками, с рисовавшейся подле него, как светлая мечта, на ясной лазури неба, — дивная колокольня Джиотто
Как он был рад, дорогой Д.А., нашей встрече, так оживившей его одиночество; и в то же время, как он наслаждался своим первым самостоятельным путешествием, до того постоянно совершавшимся им только оффициальным образом, сопровождая Государя и беспрестанно парадируя. Грустно провожал он нас, уехавших из Флоренции раньше него. Он же затем направился в Испанию <…>
Из Рима я опять вернулась во Флоренцию и прожила в ней более месяца, остановясь, конечно, у моих друзей*, на Viale Margherita 42. Здесь в сентябре {1896} я познакомилась, с жившей тоже в их пансионе и давно с ними знакомой, — Надеждой Владимировной Сукачевой, которая вскоре же заняла большое место в моем сердце, всегда чувствовавшего что то мягкое и нежное подле этого изящного, тонкого создания, обвевавшего вас какой то мягкой, ласкающей волной весеннего аромата. С ней было трое детей: старший сын, студент, и двое малышей: сын и дочь
{* в русском пансионе В.А. Высоцкой и Л.И. Альбини, дальше цитаты из основного текста:
«Варвара Александровна Высоцкая, несмотря на многое тяжелое ею уже пережитое и многое множество личных трудов, на средства которых воспитала троих дочерей, — была еще совсем, повидимому, молодой, хорошенькой, с живыми, ярко блестевшими черными глазами, живой речью и чрезвычайно пленительной, доброй улыбкой»
«При имени г-жи Высоцкой скажу, что эта высокообразованная женщина была дочь декабриста Поджио»
«Иван Грозный» — писал он {Эрнесто Росси} мне осенью этого же 1890 г.: «переведен для меня на итальянский язык г-жею Высоцкой, моею хорошей знакомой, русской, давно живущей в Италии, преимущественно во Флоренции. Она вполне свободно владеет нашим прекрасным языком и сделала мне точный перевод <…>»
«три дочери, каждая в своем роде, были прелестны! И жиденькая, как тростинка, Мери, с умными темными глазами и улыбкой Ундины; и белокурая Ольга, хорошенькая, как один из херувимов Сикстинской Мадонны, юная мать, крошки Дуди, которой нет еще двух лет; и 18-летняя Нелли, — меньшая, — совсем красавица блондинка, с ореолом золотистых кудрей, ослепительным цветом лица и взглядом сирены»
«предполагала во Флоренции остановиться у г-жи Высоцкой, содержавшей там, со своей приятельницей, тоже русской, певшей когда-то на сцене и по сцене сохранившей наименование Альбини, русский пансион»
«Как близкий член семьи и сотрудница в делах по пансиону — Любовь Ивановна, по прозванию Альбини, — добрейшее существо, несмотря на воинственный тон, истый русский тип и по виду и по открытой душе, что и выбранит и приголубит»}