Этой осенью я тоже еще более сошлась с милой Мери*, этой чудной душой, каким то совсем неземным существом, напоминавшим мне маленького эльфа, питающегося ароматом цветов. Моя комната была рядом с мастерской Мери**, и мы часто сходились с ней и на почве искусства, делясь и нашими впечатлением и рисовальным матерьялом
{* «у Мери положительно талант и вдохновение чистой, возвышенной души…»
«Я искренне любила эту чудную личность, с первого знакомства вошедшую в мое сердце, которое находило в ней столько теплого сочувствия, которое так чутко откликалось на многое мне дорогое!»}
{** «на набережной Муньоне»}
В этот же мой приезд во Флоренцию, я познакомилась с Теософией, с её доктриной: перевоплощения и кармы. Доктриной, а не религией, как, не зная сути, совершенно ошибочно думают некоторые, придавая этой высокой философии, или «божественной мудрости» (Тео София) — совсем другое значение, вводя в заблуждение и даже отталкивая
<…>
Осень {1900} во Флоренции была очень приятна той атмосферой счастия, что разливалась от влюблённой парочки, прозванной мною «Ромео и Джульета», так нежно ворковавшей по вечерам в маленьком садике, при нашем пансионе, куда выходило окно моей комнаты, бывшей внизу, так как тогда пансион помещался в двух этажах. Молодой жених, приходивший только вечером, конечно, забывал о часах подле своей невесты, в их укромном боскете, и я брала на себя роль «Времени», в виде кормилицы Капулети, напоминавшей Джульете о беспощадном полёте часов. Был положен предел свиданию в 11 часов. И вот я, войдя в свою комнату, быстро пускала электрический свет, озарявший таинственный боскет и, широко раскрыв окно, кричала, старушечьим голосом: «Giullieta, sono le undici!» (11 часов), — что сейчас же и действовало, и влюблённые прощались и расходились
<…>
В Марте месяце {1906} я снова уехала во Флоренцию; и заинтересованная уже теософией, начала посещать, находившуюся там теософскую ложу, под председательством Кавалини, почтенной личности, страстно-преданной делу, но не владевшей ни красноречием, ни чем либо выдающимися членами, посещавшими собрание и не могшими внести в них интереса и оживления. Интерес проявился только во время посещения Флоренции Миссис Оклей-Куперей, одной из выдающихся членов всемирной ложи, приехавшей во Флоренцию ко дню «белого Лотоса» (дня смерти первой учредительницы, в Америки, теософской ложи, нашей соотечественницы, Блаватской) — день (8/25 Мая Апреля), который празднуется всеми теософскими ложами, посвящённый памяти Блаватской. Собрание было многолюдно и очень интересно докладом Миссис Оклей, говорившей очень красноречиво и прочувствовано, хотя и не безукоризненным итальянским языком. Сама докладчица, на руках которой Блаватская в Лондоне и «перешла в лучший мир», — была чрезвычайно симпатична! В ней было что то мягкое, обаятельное. Кроме своего доклада в день «белого Лотоса», в этой зале, украшенной цветами, окружавшими портрет Блаватской, она дала ещё пять очень интересных конференций, и кроме того, всё время, что пробыла во Флоренции, каждый день, часа два, можно было видеть её и поговорить с ней о кое-каких интересовавших вас и требующих разъяснения предметах, в цветущем садике Кавалини, в доме которого она остановилась; и эти беседы были очень приятны и поучительны
<…>
Наступившая осень {1906}, а затем и зима, проведенная мною во Флоренции, были переполнены разнообразными занятиями и свиданиями, и с приезжавшими на время, из Петербурга, моими знакомыми и проводившими зиму во Флоренции. Познакомилась я с несколькими очень милыми особами: княжной Трубецкой, А. Н. Иваненко, А. А. Венкстерн, писательница, много помещавшая в журнале «Нива», под псевдонимом «Стерн». Часто возникало мое им чтение, к которому присоединялась и дорогая Мери