<…> Флоренция встретила зноем, цветущей разметавшейся Тосканой, щёлканьем бичей, свистками, гудками, звонками, как нескончаемая карусель. Англичане приехали сюда по пути в Рим, как все сюда заезжали <…> Они проводили весь день на улицах города, обжигались солнцем, ослеплялись белым сиянием камня. Она полюбила скитания по узким уличкам с зелёными ставнями домов, тихие площади и уносящуюся мутную воду Арно. Здесь, на мостах, много простого люда стояло вечерами и смотрело на древний простор, на скудную глину берегов, помнящих галльские войны, и лёгкий ветерок шевелил петушиные перья итальянских солдат. Она успокоилась, отошла, загорела; она была счастлива здесь вполне. Короткие часы отдыхали они перед вечером, чтобы снова погрузиться в этот город, блуждать под сводами Национальной библиотеки и городского архива и опять выходить к ночному уже, беззвучному Арно. Мрачный белый Нептун с двойной чудовищной гирей своего плодородия стоял на площади. Белые кони высовывали морды из воды. И легко, забвенно журчали фонтаны
В последние флорентийские дни они решили уехать из города, провести их на воле, под самым небом. Большой запылённый автобус уходил в горы, и уже час спустя осталась Флоренция позади, горы возникали цветущими виноградниками, и мимо, в бляхах, в красных помпонах, как древние кони легионеров, мирно проходили горбоносые мулы; они везли с гор в плетёных бутылях золотое тосканское вино и оливковое масло в бочонках. Маки цвели по сторонам. Она смотрела на цветы, на черепичные кровли на склонах, на весь этот тишайший горный мир; она говорила:
— Как хорошо всё же, что мы заехали во Флоренцию. Я счастлива здесь. Ни в одном городе не была я так счастлива! <…>
Он слушал её, смеясь. Он чувствовал теперь все свои мышцы, себя самого — её водителя и защитника. Нежный загар золотил её кожу. В сущности, как хрупко было в ней всё! Он мог бы легко унести её на руках на эти горячие горы
Он сказал:
— Перестань говорить, — он смотрел на её губы, — не то я поцелую тебя при всех…
Она поглядела укоризненно, она хотела ответить и губы её нежно раскрылись для слов, которых она не сказала, или для поцелуя…
В маленькой деревушке они сошли. Деревушка была в горах. С шумом маленький водопад плащом срывался в ущелье. В деревушке была мощёная площадь, на площади фонтан, белая церковь со входом, завешанным красным пологом, маленькая остерия. Был полдень, за столиками никто не сидел. Они были первые посетители. Хозяин минуту спустя принёс бутыль вина с длинным горлом
— В деревне есть церковь, которую стоит осмотреть, оспицио, — убежище для инвалидов войны. Больше, к сожалению, ничего нет
Впрочем, хозяин припомнил ещё водопад и вид на горы. Они выпили вина и зашли в церковь, за красный полог; в церкви было прохладно, радужные пятна лежали на каменной мозаике. Простодушные картины — больная в постели, уходящий поезд, пароход в волнах — висели на стене: это вешали родственники — болеющих, плавающих, путешествующих, чтобы охранить их от несчастий. Была, конечно, и потрескавшаяся копия с испуганной Мадонной и гробница архиепископа <…>
{Идут корабли // Собрание сочинений. Том IV. М.-Л., «Гиз», 1928}