Петух пел свежим, молодым голосом, и Викентьев лежал с закрытыми глазами и слушал петуха. Петух славил даже это подслеповатое октябрьское утро с дождём, — он привык славить доброе утро, каждое утро предназначено для дел человека, для его жизни и действия, и нужно с рассвета провозгласить здравицу за наступающий день
<…>
Они пели в войну, петухи, пели там, где ещё уцелели по случайности, пели там, где не побывали немцы, но пели и там, где побывали немцы, только странным образом пели. В такой же октябрьский день заехал он, в ту пору, майор инженерной службы, по дороге в Ефремов в залитую дождём, величественную даже в своей понурости и разорении Ясную Поляну Не один русский воин побывал тогда, преследуя разбитые войска Гудериана, в местах, связанных со славой своего народа. Дом Толстого, чудом не сгоревший, был закрыт, аллеи мокры <…>
И вдруг в мёртвой тишине военной осени, хрипло и неуверенно запел где-то петух, должно быть в деревне по другую сторону дороги, и хотя и неуверенно, но восславил наступавшее утро со всеми делами, которые должен совершить русский воин, и Викентьев узнал позднее нечто похожее скорее на легенду, чем на быль, — что петухам строго было наказано местным кузнецом не петь по утрам, пока здесь немцы, на крик петухов немецкие солдаты приходили требовать кур и яйца, и кузнец изготовил для петухов металлические наклювники, и их затемно, ещё перед зарёй, надевали петухам. Было ли это так или иначе, но не один день не восславляли петухи яснополянское утро, а когда немцев изгнали, снова запели, но неуверенно, первое время лишь раскрыв клювы и напрягая горло, а потом запели, — может быть, этот петух был в числе тех, кто запел первым, и хриплый звук его голоса свеже и молодо проник в сердце, как провозвестье недалёкой зари, хранящейся за тусклым октябрьским небом…
Много лет спустя, вспоминая войну и всё, что пришлось пережить на ней, Викентьев вспомнил и это яснополянское утро, когда петух как бы возвестил, что с неволей покончено и теперь по утрам свободно будет литься его песня <…>
«На святой Руси петухи поют» — откуда эти строки, похожие на предутренний свежий ветерок, похожие и на строки гимна наступающему на Руси утру?
А несколько лет назад побывал он, Михаил Дмитриевич Викентьев, с группой туристов во Флоренции, встал рано, когда в гостинице все ещё спали, пошёл один бродить по сонным улицам города, прошёл крутой старинный мост через Арно, стремительный, в беловатых воронках; Флоренция лежала в дымке утреннего тумана, а где-то со стороны гор, со стороны Фьезоле, раздался крик петуха, он пел, итальянский петух, так же, как поют и русские петухи, у них одно общее дело, и у всех петухов во всём мире — одно общее дело: напомнить человеку, что наступил новый день, к оставленному дню возвращаться нечего, он ушёл с вечерней зарёй, а теперь утренняя заря, даже если небо затянуто тучами
<…>
А когда во Флоренции туристы после утреннего завтрака пошли осматривать город, Викентьев пошёл вместе с ними, но туристы ничего не знали о Флоренции с её утренней тайной, а он знал, и с пением петуха, возвестившего длинный, тёплый, итальянский день, связано было нечто схожее с тем, что испытал он и во время войны, испытал в яснополянской тишине, испытал в уверенности сильно забившегося от радости сердца, хотя и неизвестно было: чтó это за радость, и в каком обличье она ожидает его, и не только одного его ожидает?