Независимо от тех следов, которые òставляют по себе сами события, Флорентинцы любят ещё увековечивать память о них особыми монументами. Нигде, кажется, нельзя встретить на таком малом пространстве столько статуй, бронзовых и мраморных, во всех видах и положениях. На них наконец не обращаешь внимания. Готовя памятники своим великим людям, Флоренция заставляла работать над ними своих великих художников. Когда потом эти художники в свою очередь платили дань смерти, она спешила почтить их память также достойными их памятниками. Мало любя своё настоящее, Флоренция вот уже три века почти постоянно занята своим прошедшим, любуется им, гордится им, живёт в нём. Город, не отживший вовсе для настоящего, но у которого блестящий полдень жизни давно назади… Кроме памятников, разбросанных по площадям и улицам, во Флоренции есть целые пантеоны национальных монументов. Сколько исторических могил в одном Сан-Лоренцо! Тотчас за церковью, отделяясь от неё одною стеною, возвышается обширный купол. Внутренность здания со всеми его углублениями выложена разноцветным мрамором. Промежутки между окнами заняты нишами, в которых, в особых рамах из мраморных колонн, помещены бронзовые статуи. Это названия лиц, которые схоронены тут в земле. Под нишами стоят их мраморные гробницы. Только купол яркими красками своих фресок отделяется от общего тёмного фона, господствующего в целом здании. Он впрочем здесь очень кстати: это фамильное кладбище Медичисов — не тех впрочем, с именем которых соединяется память самого цветущего времени Флоренции, а их позднейших преемников, с которыми соединены иные воспоминания… Ещё не все работы приведены здесь к окончанию: они продолжаются по воле теперешних герцогов. — Тот, кто ищет в памятнике не столько богатства, великолепия, сколько художественного изящества, предпочтёт большому монументальному зданию, находящуюся по одну его сторону небольшую капеллу, известную под именем «Капеллы Медичисов», то-есть немногих Медичисов, которые властвовали во Флоренции в то переходное время, когда она металась и терзалась, отстаивая свою погибавшую свободу. Впрочем, капелла по праву также могла бы быть названа именем Микель-Анджело. Ему принадлежит весь план её, здесь находятся его последние, предсмертные работы, тут некоторым образом он положил свою душу, или завещал потомству свою последнюю мысль. Два памятника, то-есть два произведения великого художника, по двум сторонам капеллы, особенно приковывают к себе внимание посетителя. От них нельзя оторваться скоро: так исполнены они, даже и несовсем доконченные художническою мыслию. Один из них посвящён памяти Юлиана, другой Лоренцо II Медичиса, известного под именем герцога Урбинского, двух членов знаменитой фамилии, ничего не прибавивших к её славе. Но всякий приходящий смотрит на эти группы как на памятники самого Микель-Анджело: не потому только, что на них видно, где остановилась рука его, но и потому, что на них также видно, как раскрывалась его глубокая предсмертная мысль. Это была горестная мысль об Италии, которой свобода и независимость гибли частию по её собственной вине, частию по злобе и ожесточению её врагов. Каждая группа состоит из трёх фигур. Фигуре Юлиана художник не умел, или не хотел придать никакого особенного выражения. Но за то полны смысла две символические фигуры, брошенные по краям его гробницы и изображающие ночь и день. По поводу первой из них художник сам сказал:
Grato mi è il sonno, e più l’esser di sasso
Mentre che il danno e la vergogna dura
То-есть: «мне приятно забыться сном, ещё было бы отраднее для меня, еслибы я мог заснуть сном этого камня на всё время наших бедствий и нашего позора». Герцога Урбинского, напротив, художник отличил томным и задумчивым выражением, которое видно не только в лице, но и во всей его фигуре. При виде этого памятника, нельзя не почувствовать некоторой симпатии и к самому лицу… И вы не раскаетесь, если дадите ей место в вашем сердце, потому что она будет обращена к мысли того же художника, который так был полон ею, что выразил её на первом попавшемся предмете. Il pensiero — как называют задумчивую фигуру герцога Урбинского — это отражение всё той же тоскующей души великого художника. Здесь, по краям гробницы, также брошены две символические фигуры. Одна из них изображает раннюю зарю, другая — сумерки и следовательно замирание жизни. Обе фигуры полны движения. Мысль охватила их одинаково во всех частях. Но я, право, не знаю, на сколько радостная утренняя заря смотрит здесь в самом деле веселее печальных сумерек…. Не всмотревшись внимательно, их почти можно перемешать между собою!