…Петр Ильич рассказывали, как они утром в рассеянности зажгли у фортепиано свечи и спустя несколько времени заметили… Наверно, в эту минуту в голове роился рой музыкальных ноток, и они ловили и выпущали и несколько вместе соединяли, и в это время и рукам нужна была работа, — что они несознательно и зажгли во время ясного дня эти свечи…
…Петр Ильич за последнее время делются со мной всем — положим и то, что кроме меня и не с кем. „Ну, Назар“, — обратились ко мне и начали рассказывать, как они кончили последние слова Германа и как Герман покончил с собой. Петр Ильич говорили, что они плакали весь этот вечер, глаза их были и в это время еще красны, — они были сами совсем измучены… Когда Петр Ильич проиграли сочинённую ими кончину Германа, и тогда полились у них слёзы, которые во время сочинения наполняли их душу… Мне дорого отметить слёзы Петра Ильича. Если, Бог даст, также хорошо Пётр Ильич кончат и придётся видеть и слышать на сцене эту оперу, то, наверно, по примеру Петра Ильича многие прольют слёзы…»
Так писал в своём дневнике Назар Литров, слуга Модеста Ильича Чайковского, поехавший с Петром Ильичом в Италию, длительное время бывший чуть ли не единственным наперсником и другом в затворнической жизни композитора
<…>
В 1890 году он приехал во Флоренцию работать над «Пиковой дамой»
В марте он писал брату:
«Ровно два месяца тому назад я начал сочинять оперу! Сегодня почти кончил клавираусцуг второго действия… Писал я оперу с самозабвением и наслаждением… Модя, или я ужасно, непростительно ошибаюсь, или „Пиковая дама“ в самом деле будет мой шедевр. Я испытываю в иных местах, например, в четвертой картине, которую аранжировал сегодня, такой страх, ужас и потрясение, что не может быть, чтобы и слушатели не ощутили хоть часть этого»
Он, как мы знаем, не ошибся в оценке «Пиковой дамы». Слушатели «ощутили», и всегда будут ощущать, слушая бессмертную эту оперу, созданную на берегах Арно, высокое потрясение, порождаемое в душе совершенным произведением искусства
А его «Пимпинелла», «Франческа да Римини», «Итальянское каприччио», «Воспоминание о Флоренции»? Сильно, светло, полнокровно звучит в них Италия, как-то особенно душевно воспринятая великим композитором
…И вот ведь как бывает, — или это всего лишь случайная ассоциация? Но каждый раз, когда я вспоминаю о днях, проведенных но Флоренции, сейчас же наплывают отрывки мелодий из «Пиковой дамы»… Разрозненные, случайные, непроизвольно возникают они в памяти, как только представишь себе хоть на минуту площадь Синьории в мягком сумраке осенней ночи, громаду Палаццо Веккьо, джоттовскую кампаниллу с прячущейся в облаках луною над ней, — древнее, вечное, хранящее отзвуки человеческих страстей, с такой покоряющей силой звучащих и в опере…
{Всё ближе к нам… // Из Авзонии в Италию: Путешествие по векам, судьбам, книгам, воспоминаниям: Повесть. — Москва : Сов. писатель, 1967}