<…>
…вот, на повороте мелькнула башня, мелькнул мраморно-кружевной кусок соборной стены. Вот мы выехали на площадь, оглянулись — и облегчённо вздохнули. Тепло, тихо, безлюдно. Большая площадь вся в густой зелёной мураве, из которой там и сям вытыкаются расцветающие жёлтые нарциссы. Площадь окружена старинной почерневшей каменной стеной, зубцы которой, некогда грозные воины, теперь мирными стариками дремлют на солнце. Чётко выделяясь на густом фоне травы, стен и неба, в ряд стоят приземистые, но громадные мраморные собор, башня и крестильня, когда-то белые, как снег, а теперь песчаного цвета. Они стоят лениво-спокойные и тоже дремлют; башня даже склонилась в полусне, и, кажется, шепните ей осторожно на ухо: старичина, проснись, упадёшь! — и она полегоньку выпрямится. Медленно звонит приятный, высокого тона колокол; его звуки мирно скользят по зелени травы, вдоль жёлтых стен храма, и утопают в синеве неба. Один звук утонул, а колокол шлёт за ним следующий. Утонет этот, — ещё звук. Точно потихоньку, никому не мешая, забавляется. Я взглянул на спутников, — их дыхание стало ровнее и лица бодрей
<…>
Знаменитая падающая колокольня совсем не такая безделка, как это кажется, судя по её изображениям. Фотографии и гравюры и понятия не дают о её громадности. На самом деле это — чудовищная масса песчаника и мрамора в 26 саженей высоты, 7 саженей в поперечнике, нависшая к югу на две сажени. Внутри этот ужас — пустой, и лестница идёт в стене. Самая неприятная вещь — путешествие по этой лестнице и пребывание на верхней площадке, откуда видны две пропасти: наружу, на мостовую, и внутрь, в двадцати-шести-саженный колодезь. Вы идёте по ступеням, под ногами чувствуете неровный пол, глаз следит за наклоном стены, и вы невольно сами принимаете положение башни. Но только вы это сделаете, вы чувствуете, что валитесь, да не один, а вместе со всей каменной громадой здания. Наверху и того неприятней. Пол площадки совсем сползает на бок, а на южной стороне под ногами у вас бездна. Пульс, возбуждённый длинным восхождением, бьётся сильно, и это сотрясение невольно принимаешь за колебания башни: как-будто она помаленечку да потихонечку всё сдвигает свой нависший верхний этаж и вот-вот стряхнёт его с себя, как шапку. Из известных мне людей на башне чувствовали себя хорошо только Галилей, бросавший с неё всякую дрянь для поверки своих законов движения земли, да мои спутники, разлёгшиеся там на крыше и любовавшиеся долиной Арно, морем, силуэтом Ливорно и горами на севере. Я любоваться не мог, но, должно-быть, это было очень хорошо, потому-что Аристотель подконец сделал бойкий жест и совсем для меня неожиданным здоровенным голосом произнёс:
— Бывают-же на свете такие идиоты! Один немец написал, что эту башню сделали кривою — по ошибке!
И вслед затем другая неожиданность, — отозвался здоровенный голос Инглезе:
— Ну, ужь этого немца так наверно по ошибке сделали