Мы должны были обедать в гостях. Приходит время ехать, и я стучусь в дверь к Инглезе*.
— Avanti! раздаётся голос умирающего.
— Что с вами?
— Лежу в постеле. Голубчик, велите сделать холодный компресс.
В тревоге сбегаю вниз к Аристотелю* и стучусь.
— Avanti, отвечают голосом мертвеца.
— С вами что такое?
— Лежу пластом. Будьте так добры, прикажите дать горячий компресс.
— Отлично! Инглезе тожѳ болен.
— Это оттого, что он слишком натапливал свою комнату.
В ещё большем волнении бегу наверх.
— Инглезе, Аристотель нездоров.
— Конечно. Десять дней прожил в нетопленной комнате.
— А как-же званый обед?!
— Ох, беда. Страшно неловко. Но я умираю.
Уже не бегу, а обрушиваюсь вниз.
— Аристотель, ведь нас ждут!
— Присядьте.
— Сижу.
— Возьмите перо и бумагу. Пишите: «Черновое завещание Аристотеля…»
Ужь тут нечего было терять времени. Холодный компресс. Горячий компресс. А главное — кали-броматум. И манёвры всеми этими орудиями продолжались до поздней ночи
{* спутники автора}
Представьте моё удивление, когда поутру, ещё темно, раздался стук, и лакей пригласил меня садиться в омнибус. Внизу в карете я уже нашёл Инглезе и Аристотеля. Оба имели такой вид, что распрашивать их было более чем опасно. Один весь бледный; другой — тёмно-оливковый. Один уткнулся в газету, другой — в путеводитель, но ни тот, ни другой, очевидно, не читают, а избегают примерным чтением всякого общения с внешним миром. Молча доехали мы до вокзала, молча сели в вагоны и ровно два часа, до самой Пизы, молчали. Я тщательно скрывал своё любопытство и беспокойство, и всякие объяснения предоставил естественному течению событий. Только одна ясная и определённая мысль созрела в моём уме, это — что путешествовать вовсе не так легко, как кажется…
Пиза, по своей силе, торговле и склонности к грабежу была в средней Италии то же, что Венеция в северной. Её боялись как огня не только соседи, но и всё западное Средиземное море. Венеция и Пиза — это были Сцилла и Харибда, из которых западная губила всё то, что каким-то чудом миновало восточную. В 1063 году Пиза разбила на голову Сарацинов и построила свой беломраморный собор, с огромной крестильней и знаменитой падающей колокольней. В тринадцатом веке Генуя разбила пизанцев, засыпала их гавань и тоже построила собор. В начале шестнадцатого столетия очередь строить собор и бить пизанцев пришла Флоренции. Флоренция сделала и то, и другое, последнее в особенности, мастерски. Пиза была добита, цепи её гавани были в плену в Генуе и Флоренции, флот сожжён, состоятельные люди эмигрировали, и остались только восемь тысяч нищих, которым было решительно всё равно, при каких условиях просить Христа-ради, — когда побеждены сарацины или торжествуют, когда собор строит Пиза, или Флоренция, или Генуя
<…>
Пиза элегантней, внушительней и даже симпатичней всех виденных нами до сих пор городов, за исключением Флоренции. Широкие, хорошо мощёные улица, большие дома, славный Арно, недалеко от Пизы впадающий в море. Река образует в городе дугу, открытую прямо на юг. Дома набережной, расположенные по этой дуге, а за городом такой-же полукруг гор, составляют очень тёплый угол, так что в Пизе всегда градусов на пять теплее, чем у соседей. Во Флоренции мы почти всё время мёрзли и были угнетаемы прескверной, прямо петербургской погодой, с туманами и затяжным дождём. Пиза явилась нам в тепле, ярком солнце и под чистым синим небом. Мои спутники стали постепенно оживать, а вместе с тем у меня зарождалась надежда получить объяснения нашего внезапного и молчаливого отъезда