Через несколько минут мы были уже за городом и шли вдоль ручья, которому Карара обязана своим существованием. Карара так и прильнула в нему, своему кормильцу. Она его ублажает и холит: где ему было высоко падать, она устроила осторожные сливы; где он был мелок, сделаны мраморные перегородки; где у него не хватало сил работать, его подняли на большую высоту мраморными желобами. Ручей весь в мраморе, который местами красиво зеленеет плесенью, местами раскрашен красной ржавчиной. Домики и домишки так и теснятся к нему. Женщины, стоя на берегу, моют и полощат бельё, мальчишки бродят по его дну, мужчины в нём смывают с своих лиц и рук рабочую пыль. Животные тоже любят ручей. По его берегу повсюду видны колоссальные сизые волы, с длинными белыми рогами. Они только-что свезли с гор глыбы камня, на телегах, сбитых из настоящих брёвен; волов отпрягли, и они, парами, в ярмах, величественным и медленным шагом входят в воду, не спеша, в несколько приёмов, с наслаждением, как гастрономы, пьют, и так-же медленно возвращаются к телегам
А направо и налево, как огромная рама небольшой картины, к самому небу подымаются бока оврага, все в домиках и деревьях: в зелёно-седых, маленьких и корявых оливах, почти чёрных кипарисах и блестящих апельсинных деревьях, осыпанных дозревающими на зимнем холодке плодами
Больше всего по ручью пилень, где глыбы мрамора распиливаются на бруски и доски. Мы зашли в одну из них, — низенький, тёмный сарай. На десяти станках работали тонкие пилы, приводимые в движение водой ручья. Мраморные глыбы — аршина 21/2 в длину и 11/2 в ширину и толщину. Скрежет, конечно, такой, как в аду. Я наклоняюсь к самому уху г М. и кричу ему:
— Е… lungo… tempo…
И я дополняю знаками мой недостаточный итальянский язык, желая спросить, во сколько времени можно распилить глыбу мрамора на доски.
— O, skoro. Wsego dwa dnia, — в изумлении слышу я в ответ русские слова, хоть и с иностранным выговором.
— А?!..
— la gawariu nemnogo pa-russki.
— Отец родной! Да где вы ему выучились?
— W Odesse. la gil tam piat let.
— Голубчик, a в Караре в этой вы давно?
— Четыре года.
— Хорошо у вас тут. Прелесть!
<…>
По мере того как мы подымались выше, овраг быстро суживался и вдруг разом превратился в каменную пустыню. Дома исчезли, сады и трава тоже, — начались ломки, оставленные и разрабатываемые, снёсшие с гор последнюю пылинку плодородной почвы и последний стебелёк растительности. Но в этой пустыне не было ничего ни страшного, ни печального. Да она и не могла быть такою: тут, в недрах этих скал зачинались все великие скульптурные произведения, от времён Августа до той минуты, в которой мы живём. Эти скалы — материнская утроба всех статуй за две тысячи лет. И гордая мать стольких славных детей приветливо и милостиво смотрела на нас, пришедших ей поклониться, — пришедших из Одессы
Мраморные горы черны, как траурный креп, но там и сям по их скатам между рёбер спускаются вниз широкие белые потоки мраморных осколков, вытекающие из пещер каменоломень. По белому дну оврага бежит голубой ручей. Выход из долины замыкается острой горой, увенчанной на самом верху снегом, а пониже задрапированной всё теми-же мраморными потоками. Вся картина нарисована только тремя красками: синее небо и синий ручей, чёрные горы и белые снег и мрамор. По узкой тропе медленно движутся целые процессии волов, как-будто сделанных тоже из серого мрамора, идущих наверх за повозками, которые их ждут, нагруженные новым камнем. Они идут по пяти, по шести пар в ряд, волоча за собою громадную железную цепь, которая, слабо звеня, врезывается в дорогу, протирая в её мусоре и пыли глубокую колею. Погонщики сидят просто-на-просто на ярмах, между головами волов, спокойно болтают друг с другом и курят трубки. Кое-где встречаются рабочие, возвращающиеся домой, рослые, здоровые, стройные люди, в пиджаках и мягких шляпах. Они приветливо здороваются с нами. Кое-где парами прогуливаются карарские красавицы. При виде нас они принимают скромный и добродетельный вид, не исключающий, впрочем, сознания своей женской прелести. Как на грех, при встрече с самой жеманной парой случился шустрый мальчишка лет двенадцати. Он сейчас-же подметил слабую струнку красавиц и немедленно решил их осадить. «Синьоры, закричал он нам, — видали-ли вы таких чёрных, как уголь, ворон?» — Ух какой молниеносный взгляд был ему ответом!