Мы шли, я и Мария, по улицам тихой Сиены
Час был предвечерний-предночной: уже кое-где в домах затеплились огни. Тёмные дворцы, вступающие в улицы и сужающие их — казались чёрными, и на быстро меркнущем небе зубчатые карнизы были резкие, точно угольные. Над серыми проходами, в верхней глубине, тоже затеплились огни, — белые, мерцающие звёзды. Осенний воздух дрожал тихо и ласково. Сиена молчала
Мария — была женщина, которую я любил, и которая, я знал, любила меня. Я видел её лицо при свете звёзд, а когда мы проходили мимо дома с освещённым окном и сверху падали более красные, более яркие лучи — я видел её лицо более ясно, — и радовался, что оно мне не кажется неожиданным, что я узнаю его и при звёздном мерцании, и в последнем умирании дня
Из узкой, чёрной улицы мы медленно вышли на площадь. Тут было светлее, потому что было больше неба. Площадь, широкую и гладкую, как зала, — окружали стены. В стенах, кое-где, были окна, — там сделали дома, но всё-таки это были стены, а не настоящие дома
В правом углу площади, занимая её четверть, прилегая к стенам, — стоял собор. Весь из чёрного и белого камня, со многими, острыми вершинами, великолепный и громадный — он казался маленьким и бедным, потому что площадь с её стенами была слишком велика, потому что собор только скромно приютился в углу, точно отступив назад
Вся площадь когда-то была одним началом собора. Стены росли вверх, чтобы поддержать купол, широкий, как и вечернее небо, покрывающее площадь. Уже с одной стены на другую перекинулись каменные галлереи, хоры; они видны были там, слева, где стена площади прерывалась толпой белых колонн, громадных и стройных. За колоннами, за стенами нерожденного собора — кончалась площадь: там была гигантская лестница вниз, широкая до дерзости, — ненужная теперь паперть. С каменных, полуразрушенных галлерей, вниз, к белым колоннам, свисали длинные, жёлтые травы
Это было очень давно — люди задумали выстроить собор неслыханной величины, с куполом, похожим на небо. Но потом ужаснулись, испугались своих желаний, вспомнили о смирении, покорности и бедности — оставили полуподнятые стены, галлереи и колонны с дерзкой папертью разрушаться, и окончили, и накрыли крышей храм смиренному и кроткому Богу в маленьком уголку начатого собора
У теперешнего, у конченного, паперть была красивая, величественная — но удобная для человеческого шага
Мы подошли ближе. Дверь была, кажется, отворена. Но стояла тишина и внутри, и извне. Пустынная площадь, пустынное небо. Тишина спускалась сверху — и здесь встречалась с земной, идущей от старых стен, от недовершонных человеческих дерзаний
Была тишина и тень. Но вдруг, за выступающим углом одной стены, там, где был проход, — послышался топот ног множества бегущих людей. Камни дрожали и отвечали. Кроме этого стука, грохота — были ещё какие-то невнятные, громкие звуки, всегда сопровождающие толпу. Я не мог бы сказать, крики это, шум дыханий, плач или смех: но это был гул, проникающий воздух насквозь. Тишина бесшумно взмахнула крыльями и куда-то улетела — вероятно в небо
Мне показалось, что Мария вздрогнула. Но может быть и нет; я не знаю, потому что моя рука не касалась её. Мы оба смотрели на угол чёрной стены и ждали
Шум и топот рос, приближался, приблизился. Из-за угла выбежали двое людей, потом четверо, потом ещё и ещё, и я уже не мог их считать. Первые люди были все в чёрном, с длинными, чёрными покрывалами на головах, скрывающими лица; только для глаз были прорезаны круглые отверстия, отороченные красным. За этими людьми бежали другие, в белом; у них так же белые покрывала падали на лица; и такие же круглые отверстия были вырезаны для глаз. Каждый человек держал в руке факел, высокий и смолистый; от быстрого бега пламя факелов было длинное, извивающееся назад; впереди красного огня бежал тёмный дым; чем сильнее трещала смола, тем гуще свивался дым. Люди бежали к собору и не иссякали, а всё лились да лились из-за угла, из узкой улицы. От них стало черно на площади. И когда они двинулись из-за угла уже сплошной стеной, — я увидал, среди них, двух лошадей, покрытых тёмным, и катящуюся колесницу. На ней стоял высоко большой гроб, тоже длинно покрытый и колеблющийся от поспешного движения