Орган тянулся, ширился и гремел, колокола торопливо и жалобно звякали, в церкви пело и плакало, на площади люди гудели и шумели с переливами. Люди в чёрном и белом, с вырезанными глазами, торопились зажечь новые смоляные факелы, взамен догоревших; надо было приготовиться опять бежать впереди колесницы, когда вынесут гроб. Факелы, новые, зажигались, трещали и тяжёлые капли смолы со стуком падали на камень папертных ступеней
— Пойдём, — шепнула Мария совсем тихо, — но я её услышал
Мы двинулись вниз, сошли на площадь, с трудом и терпением пробрались сквозь гудящую чёрную толпу
Мы приблизились к тому краю площади, где стена прерывалась лесом белых колонн. Над ними шли старые каменные галлереи, из расщелин камня свисали до колонн длинные пряди травы
Мы прошли между рядами колонн — рядов было так много и площадка так широка, что шум для нас упал сразу, — прошли к самому краю мраморной лестницы, уходящей вниз, — широкой до непонятности, паперти нерожденного собора. Паперть белела под звёздными лучами, спускалась — и конец её, её последние ступени, покрывала тень, они были не видны
Я сел у колонны, на вершине лестницы. Мария села рядом со мною, лицо её опять было освещено только белыми, бледными лучами звёзд — и я узнавал и видел его в тени таким же, как при свете солнца. Ещё доносился, широкими волнами, гул и шум с площади. Но издалека он казался то падающим, то выростающим шумом ветра или моря — и не нарушал здешнего молчания звёзд
Вдруг я услышал опять тихий и робкий голос Марии. Она спросила:
— Скажи мне… а потом, там, на Campo Santo… Где трава густая, где солнце в полдень светит и жжёт, и пчёлы шелестят в цветах — там ведь будет… тишина?
Она пугливо ждала моего ответа.
— На Campo Santo, Мария, придут знакомые и почитатели, священники станут служить мессу и — ты слышала? долго шум его славы не утихнет в стенах города Сиены.
— Но потом, потом, когда пройдут годы, когда всё пройдёт и всё забудется, тогда станет ему спокойно на Campo Santo, тогда, скажи, — смерть сделается ли тихой?
— Тогда, Мария, давно не будет смерти, того, что зовут смертью. Живые травы поднимутся из земли, пчёлы зашелестят в цветах, живые облака пройдут по небу и если смерть — путь, совершение — в уже совершившемся не будет, нет смерти, есть тишина. И во всём совершённом и свершонном — нет смерти, есть тишина
Звёзды выросли, затрепетали ярче, безмолвные и бледные. Глухой шум сник, всё молчало кругом, широкое воздушное
И наша любовь молчала между нами
{Северные цветы на 1911 год, собранные книгоиздательством «Скорпион». Альманах пятый. Москва. — 1911}