Вот-с, приезжаем мы с Кузьмой Терентьичем в город Пизу. Городишка — не скажи, что плох, но и не так, чтобы хорош. Бронницами не назвать, а смахивает на Коломну. Существует же, полагаю, ради рифмы: который поэт в Лизу влюблён, так — чтобы не затруднялся
Кузьма Терентьич говорит:
— Ну, Ваня, приехали в Пизу, — нечего делать, пойдём лезть на падающую башню.
Я говорю:
— Кузьма Терентьич, страшно!
— Как быть? говорит, — такая, Ваня, наша обязанность. Мы туристы.
Я возражаю:
— Коль скоро она падает, то зачем подвергать себя опасности? Подождём лучше, когда упадёт. Тогда и влезем.
— Чудак! Она уже тысячу лет падает, а не упадает.
— Тем хуже, — говорю, — вдруг ей теперь все сроки вышли, и время пришло? Мы подойдём, а она тут-то, на грех, и трахнет!
Рассердился:
— Тебя, что ли, испугавшись? Не рассуждай, необразованность!
Пришли. Башня — с Ивана Великого. И в совершенно неопределённом наклонении: вся покосившись. Осталось ей времени — много пять минут. Замечаю: итальянцы, продувной народ, себе на уме, — иностранцев к башне подпускают, а сами — ни-ни-ни! И строения никакого нет по близости: поубрали. Торчит, голубушка, в поле пустом, не зрится жилья на полмили кругом
Обращаю внимание Кузьмы Терентьича, говорю:
— Как вам угодно, а я в подобном риске не компаньон. Отойдём подальше, пока кирпичём не убило. Башня двусмысленная!
Возражает:
— Не устрашайся, Иван. Смотри: англичане стоят под самым навесом и, головы вверх задрав, в бинокли глядят, — и никаких!
— Англичане, — говорю. — нам не указ. Самая сумасшедшая нация. Почём вы знаете, — может, они из клуба самоубийц?
— Ах, Иван! какой же трус! А ещё артист императорских театров!
Мне, знаете, обидно стало.
— Позвольте, — возражаю, — это к делу не относящее. Хотя и императорских, лоб оттого не крепче прочих. А в рассчете утраты жизни от кирпичной двусмысленности — даже более огорчительно, потому что за выслугу лет представлен на полный пансион: 64 рубля 36 копеек в месяц, — это, скажете, баран начихал? А что обзываете трусом, пренебрегаю. Ежели бы я был фельдмаршалом армии Его Величества, тогда, конечно, не хорошо. Но, в звании артиста императорских театров, позвольте вам доложить, не имею в контракте такого пункта, чтобы оказывать храбрость, когда — по лбу кирпичём!
— Ты, — говорит, — не вникаешь. Башня ничего не падает. Она архитектором так выведена, что — кривая.
— Еге, — думаю, — это ты, милый очки втираешь? Не на такого напал!
— Ловко, — говорю, — куда же его, дурака, махнули за это? Экое здание погубил? Пинеги мало, — сколько убытку казне!
— Да не то! Ты пойми: нарочно велено было так строить, чтобы носом в наклон
Тут уж я вовсе усумнился.
— Для чего же бы это понадобилось? Разве для удобства квартирантов, чтобы с верхнего этажа проще плевать в проходящую публику или опорожнить какую ни есть посуду? Так, я чай, воспрещается полицией. Вот они — в треуголках.
На это он мне суёт красную книжку — Бедекер:
— Читай, невежда: тут — как на ладони.
Но я оборонился.
— Я, — говорю, — Кузьма Терентьич, человек, слава Богу, православный и никакому другому языку не обучен, кроме нашего русского, на котором все святые говорили. А вам, при нашей почтенной личности и седой наружности должно быть довольно стыдно подобное малодушие: имея собственные глаза на лбу, оказываете предпочтение — доверять коварному ухищрению иностранного лукавства на предмет соблазна праздношатающей публики!
Ушиб я его этим словом. Задело. Сконфузился. Однако, упрям, — бурчит:
— Вздор, Иван. Я тебе объясню от науки. Башня крива оттого, что в ней не сходятся оси и диаметр с диаметром разнствуют.
— А это, -спрашиваю, — какие будут звери и чем, например, их кормят?
— Не звери, невежество! А видишь: внизу башня охватом — как каретное колесо, а вверху — вроде колеса от тачки. Это и есть разница в диаметрах.
— Кузьма Терентьич, — говорю, — да нам-то с вами какая сласть в их разнице? Ежели, опять скажу, по лбу, то, верхним ли диаметром, нижним ли, тачечным колесом или каретным, результат один: похоронное бюро и церемония по первому разряду… Плюньте, — говорю, — Кузьма Терентьич, право, плюньте! пойдём! Вам ли — от ваших капиталов — натыкаться на огорчительное неуважение со стороны кривобокой башни, не помнящей родства-происхождения? Подумайте, что по вас на Москве плачу то будет! Уйдём!
Проняло!!!
Ушли