Сейчас ещё трудно ответить на вопрос, каким образом удалось Брунеллеско в развалинах императорского Рима или в известных ему византийских постройках расслышать «умолкнувший звук божественной эллинской речи». Но несомненным остаётся одно: Брунеллеско, вдохновлявшийся не буквой, а духом античного наследия, создал замечательные образцы гуманистического и реалистического искусства, воплощая в них свою мечту о свободном, счастливом человеке, для которого через познание законов природы открываются просторы будущего
Брунеллеско любил и умел цитировать Данте. Хочется думать, что он не раз вспоминал, как в 26-й песне «Ада» седой Одиссей, перед тем как отправиться в последнее, роковое для него плавание в неизведанные дали Атлантического океана, созывает своих престарелых моряков и, вдохновляя их к последнему подвигу, напоминает им:
Вы созданы не для животной доли,
Но к доблести и знанью рождены
* * *
Этот беглый, эскизный набросок для будущего портрета Брунеллеско вызван потребностью объяснить то влияние, которое его творчество имеет на последующее развитие архитектуры и осознать значение методов великого мастера для нашей творческой практики
Брунеллеско — прежде всего новатор и революционер. Его искусство — искусство «молодое», и это качество коренится в самом строе художественного образа. Искусство Брунеллеско исполнено тем «чувством нового», которое вдохновляло культуру Возрождения
Новаторство Брунеллеско было особенно ярким благодаря творческому освоению всей сокровищницы прошлого. Возрождая дух, а не букву античности, его искусство питалось теми глубокими корнями, которые связывали зодчего с готикой и Византией и прежде всего с родной Тосканой
Мастерство Брунеллеско нам родственно и потому, что оно реалистично, основано на познании законов природы и само является орудием познания действительности
Если в эпоху Брунеллеско ещё не было разрыва между наукой и искусством, инженером и зодчим, изобретателем и художником, то для нас, советских людей, сейчас, после многовекового разрыва между этими областями культуры, уже отчётливо вырисовывается образ будущего зодчего, гармонично сочетающего в себе строителя и художника, смелого изобретателя и вдохновенного творца красоты
Наконец, Брунеллеско — подлинный, глубокий гуманист. Раскрепощение человека — таков этический пафос его искусства. В этом смысле его наследство также близко нашей культуре, нашему искусству
Брунеллеско останется великим учителем правды и красоты для всего прогрессивного человечества
{«Архитектура СССР». Выпуск 15. Москва, 1947}