Сергей Михайлович Волконский о Флоренции

Не могу вспоминать Флоренцию и не вспомнить этот дом. Родители Плачи были мексиканцы; они приехали во Флоренцию на два месяца и остались на всю жизнь. Отца я не знал, но мать умерла всего лет десять тому назад. В течение тридцати лет я знал её всегда старушкой. Она почти не разговаривала, она только слушала и наслаждалась шумящею вокруг неё молодой жизнью. Без слов она была приветлива; когда бы вы ни виделись в последний раз, — вчера или три года тому назад, откуда бы вы ни являлись в её дом, — из соседнего квартала или из Тибета, она, протягивая вам руку, неизменно говорила: «Comment vous portez-vous?» [«Как вы поживаете?] И каждый раз я думал: Non multa, sed multum [He многое, но много]. Мало приветов я в жизни ценил, как этот… После обеда она садилась в своё, тридцать лет на том же месте стоявшее кресло, и раскладывала пасьянс; ей сопутствовала в этом деле верная старушка мисс Гибсон, воспитательница её детей. Пока Карло, брат Дженнаро, сестра Аделаида, верный товарищ друзьям своих братьев, занимали гостей, старушка мать за пасьянсом радовалась говору, смеху, пенью и игре. Она любила друзей своего сына, и запах лавра услаждал её; но одному она поставила запрет; она сказала сыну: «Кого хочешь, всем рада, но д’Аннунцио не могу принять». Этот сердцеед, губитель стольких женских жизней, не находил пощады в этическом кодексе старушки. «Ну только один раз, дозволь мне только один раз пригласить его». Старушка согласилась. И такова обворожающая сила этого удивительного писателя в пошлейшей человеческой оболочке, что о запрещении уже не было речи

Такой атмосферой обдавало меня, когда заходил к ним даже между двух поездов. Это было особенно, непохоже… Помню, однажды мы с моим приятелем говорили об этой особенности и непохожести их дома. «Tu devrais un jour decrire notre maison (Тебе бы следовало когда-нибудь описать наш дом), сказал он. И вот, через двадцать лет пришлось мне исполнить его поручение….

Хочу здесь отметить одно мимоходное впечатление, испытанное прошлой зимой, то есть зимой 1920 года в Москве. Я был в одной из школ, где преподавал выразительное чтение и мимику, когда явилась делегация итальянских социалистов, пребывавшая в стенах советской столицы в целях изучения условий жизни советского рая. Что такое условия, в которых протекают уроки в наших советских заведениях, это знают только те, кто в них учил и учился, вернее сказать, — пытался учить и пытался учиться. Завёрнутые в шубы, мы сидели, смотрели на урок ритмики по системе Далькроза. В числе делегатов был некто Каффи, сын бывшего костюмера Императорских театров, воспитывавшийся в России и потому хорошо имевший возможность сравнить то, что он видел, с тем, что он помнил… Но не к этому веду речь сейчас. Я объяснял ему смысл проходивших перед ним упражнений, когда он вдруг сказал: «Я знаю, я читал, у нас об этом писал некто Карло Плачи». После всего написанного в предшествующих строках вы легко поймёте впечатление, произведённое на меня этим именем в эту минуту. Среди безотрадной пошлости, среди оскорбительной жестокости всего того, что нас здесь окружает, среди удручающих потёмок, при полной оторванности от внешнего мира и мирового движения — это имя в устах приезжего итальянца было для меня зелёной ветвью в клюве голубя, прилетевшего в ковчег: значит, — там есть ещё жизнь, там продолжается. И Италия есть, и Флоренция продолжается. Увижу ли?.. Когда?…