Сергей Михайлович Волконский о Флоренции

Невыразима прелесть итальянского сада. Он вас переносит в нечто несуществующее, в мир линий и передвигающихся перспектив; он погружает вас в какую-то отрешённость. Оттого ли что, попадая туда, мы чувствуем себя оторванными, но в итальянских садах есть что-то блаженно-усыпляющее. И при этом — напряжение жизненного самочувствия. Странно; это какое-то non cogito, ergo sum [не мыслю, следовательно, существую]

Трудно передать впечатление итальянского сада тому, кто не видал <…> Ведь, этот сад есть как бы дом, продолжающийся вне дома, это архитектура, распространяющаяся в природу <…>

Я поднимался в коляске на Виале дэй Колли извивами дороги всё выше, выше. Всё ниже опускалась и дальше расширялась у ног моих Флоренция… Мутный Арно с этой высоты серебряный. Город в какой-то золотой пыли; вокруг своего собора с огромным куполом Брунеллески он лежит, как вкруг пастыря покорное стадо. И, как страж, рядом с куполом высится мраморная Джиоттовская колокольня, — как из слоновой кости, млечная с чёрно-красными разводами; дивный Кампаниле, про который Наполеон сказал, что его надо под стекло поставить… Теперь я доехал на самый верх. Дорога горизонтальная вдоль горы; надо мной только пёстро-мраморный фасад церкви Сан Миниато и старые стены крепости, воздвигнутой под наблюдением Микеланджело. Выехали и на площадь его имени, — Пиаццале Микеланджело. Посредине стоит чёрно-бронзовый его Давид; широко вокруг него раскинулась площадка; по краю длинный рисунок сквозных перил, и за ними — пропасть, воздух, золотая пыль… Вечерний колокол ударил в Сан Миниато; ему отвечает другой; лёгкий серебристый перезвон разливается по тосканским холмам… А там, в низине, Арно серебрится длинной лентой, ластясь к тёмным купам Кашин, городского парка. Город сгорает в огненной пыли. За городом, на противуположной цепи гор Фиезолевский монастырь поднимает свою колокольню и развёртывает опалённый полукруг своих домов…
— Dove commanda? (Куда прикажете?) — спрашивает мой возница
— Via Alfieri7 (Улица Альфиери 7)

С моим приятелем Карло Плачи я знаком сорок лет. Но он неувядаем. Неувядаем его интерес к искусству, к науке, к открытиям, к будущему, к прошедшему; неувядаем его юмор, никогда не дремлющий и всегда неожиданный; неувядаема его способность жить, путешествовать, читать, видеть, знакомиться, знакомить, переписываться, и неувядаемо сходство его профиля с профилем Савонароллы. Всё он знает, всё он видел, всё он слышал: последнюю книгу, последнюю оперу, последнюю сплетню, — одним словом, Плачи это «последнее слово». Он знает всю Европу, вся Европа его знает. В любой город он приезжает, — на другой же день у него расхватаны обеды, завтраки, вечера. Но в несметном количестве его знакомств, при разнообразии отношений проходит одно общее: он несомненно отдаёт предпочтение «лаврам»; как поэт бряцал по лире, так рукой рассеянной Плачи треплет лавры. Он расплодил рощи вокруг себя, и лавры любят ютиться вокруг него. Музыканты, живописцы, писатели, какие только бывали во Флоренции, всегда в его доме. «Виа Альфиери семь» — это какая-то узловая станция, где скрещиваются и встречаются люди и во сне не видевшие, что они когда-нибудь встретятся. Здесь, за гостеприимным столом старушки матери, сколько раз я, только что приехавший из России, обедал с какой-нибудь писательницей-англичанкой, заехавшей по пути из Индии в Лондон, или с каким-нибудь французом, отъезжающим на раскопки в Сирию… Встречал я у них знаменитого историка Паскуале Виллари, романиста Фогаццарро, критика Ненчони, Матильду Серао, известного историка итальянской живописи Беренсона, писательницу мисс Паджет, пишущую под именем Вернон Ли. Там же встречал старика Сальвини. Всё это было давно…