Сергей Михайлович Волконский о Флоренции

Позавтракав, выхожу на ту же Торнабуони. В обеденный жар улицы пусты и тихи. Вхожу в переулки и тенистой прохладой хмурых дворцов прохожу на площадь, на дивную Пиацца делле Синьорие. Каменная гладкая стена «Старого дворца» (Палаццо Вэккио) поднимает зубцы свои и выдвигает с края карниза свисающую, в синее небо устремляющуюся башню. Направо «Лоджиа дэй Ланци» высит три арки свои; под этим портиком бронзовый зелёный Персей Бенвенуто Челлини, и целое мраморное население воинов, героев. Похищение Сабинянки работы Джиованни да Болонья и чудная группа Гектора с двумя женщинами работы Феди, — ваятель девятнадцатого столетия, удостоившийся места в этом святилище: в мягких складках мрамор спадает, как вялая материя… Налево фонтан с некрасивым мраморным Нептуном работы Амманато, сего неудачного соперника Микеланджело. По поводу этого Нептуна народ сложил двустишие:

Ammanato, о Ammanato,
Quanto marmo tu hai guastato!
(Амманато, о Амманато,
Сколько мрамору ты испортил)

Как прелестен уличный юмор Италии! Никогда не унывает, никогда творчество его не прекращается. На фасаде флорентинского собора, по обе стороны главной входной двери две статуи обоих покровителей города: св. Репараты и св. Зиновия. Репарата держит в левой руке пальмовую ветвь, а правую вытянула ладонью кверху; лицо выражает скорбь. Зиновий держит в левой епископский посох, а правой благословляет, но не очень высоко, по старчески, и рука ладонью вниз, и сам смотрит вниз. Когда было открытие фасада, кажется в 1885 году, то уже в тот же вечер по Флоренции ходил рассказ: Св. Репарата говорит — «Ho perduto un soldo»; (я потеряла пятиалтынный); а св. Зиновий говорит: «Io non loveggo» (я его не вижу)… Площадь, Пиацца делле Синьорие, тиха и молчалива в этот полуденный час. На ступенях лежат в глубоком сне оборванцы-рабочие, и мрамор от прикосновения людских поколений стал гладкий, фарфоровый… Гордо, бдительно высится бронзовый конный Козимо Медичи над свалившимся у подножия его сонным человеком… Не площадь, а музей; музей, в котором торговки овощи продают, стоят извощики…

Прохожу мимо «Старого дворца», вхожу в музей Уффицци. Поднимаюсь по высокой, высокой лестнице, — мраморы со всех сторон. Прохожу залами картинной галлереи. От Чимабуэ и Джиотто до Караваджио и Караччи, от робкой наивности тосканских примитивов до разнузданной роскоши болонских мастеров проходят величайшие века человеческого искусства. Всё это знакомо, близко, сердцу мило; нет другой галлереи в мире, где бы ощущалось такое «гостеприимство». И нежный Перуджино, и загадочный Ботичелли, и могучий Фра Бартоломэо, и небесный Фра Анджелико, и пышный Тициан, и светозарный Веронэз — все встречают вас, как друга друзья… Оставлю галлерею и длинным, длинным коридором над домами, над мостом иду на ту сторону города. Из окон увидал под собой мутные воды Арно. «Старый мост» (Понтэ Вэккио) между двух рядов своих лавченок кишит сгущённой жизнью вливающихся в него улиц… Длинным, длинным коридором прохожу, наконец, на ту сторону; вхожу в музей дворца Питти. Здесь уже не та историчность, что в Уфицци, не та последовательность развития; здесь самая густота шестнадцатого и семнадцатого столетий; царствуют Рафаэль, Андрэа дель Сарто, Фра Бартоломэо…

Выхожу из галлереи, огибаю дворец, поднимаюсь в сад Боболи. Пахучая тишина стриженых лавровых стен. В тёмной зелени мраморные боги и богини, нежась на солнце сегодняшнего дня, грезят грёзы прошлых дней. Львиные пасти выпускают водяные струи, порфировые лохани их принимают, передают другим… Единственно движное в этой недвижности, единственно звучное в этой беззвучности — вода. Из недр земных стремясь к солнечному свету, вода задерживается человеком, выходит наружу сквозь мраморную щель и только исполнив человеком определённое ей назначение, стекает в лоно иных вод… Белый мрамор облеплен мхом и лишаями; в трещинах знойной поверхности скользят ящерицы; на вытянутую руку гладиатора опустился голубь… Прохожу мимо знаменитого фонтана с Нептуном; в его лохани скользят ленивые извивы золотых и голубых рыб, круглых, как большие карпы… Вот, наконец, и терасса, окаймлённая сквозным рисунком каменных перил. Зной, простор. Опьяняющий дурман растительных дыханий, — терпкий лавр и сладкая олеа фрагранс… И меж ковровых клумб, среди пятен огненных бегоний, с выпученными глазами, — зелёной бронзы огромные лягушки…