В первые же дни по приезде я узнал, что приехала на зиму двоюродная сестра королевы Виктории, принцесса Мэри, в замужестве герцогиня Тэк. Слушаю описания, — похоже на моих спутников. Через два дня был я в театре; смотрю, в королевской ложе — они, и даже на меня смотрят. В это время подходит ко мне старичек герцог Дино: «Мне поручено вам передать письмо». Удивительно, как капризно память выбирает то, что почему-либо вздумается ей сохранить: помню, что на почтовой бумаге было изображение ласточки. Круглым детским почерком было написано: «Мы очень обрадовались, узнав Ваш адрес, надеемся, что Вы нас навестите, мы живём в Пансионе Паоли. Ваш маленький товарищ по путешествию». Я пошёл в ложу поблагодарить за приглашение. Так произошло моё знакомство с одной из самых удивительных личностей, какие мне в жизни пришлось встретить
Герцогиня Тэк была двоюродной сестрой королевы Виктории. У Георга IV не было детей; королева Виктория была дочь второго брата, герцога Кентского; принцесса Мэри была дочерью третьего брата, герцога Кембриджского. Она вышла за морганатического сына одного из принцев Вюртембергского дома, получившего титул герцога Тэк
Трудно определить, в чём была исключительность этого характера. Мы так привыкли видеть исключительность в том, что человек прибавляет к тому, что дала ему природа; мы всегда спрашиваем, что человек делает, чем интересуется. Конечно, очень важна деятельность человека, но не в одной деятельности человек проявляется, во всяком случае не весь проявляется. И даже часто человек прибегает к деятельности, чтобы скрыть себя; деятельность является покровом, под которым скрадывается сущность человека. Не даром Ницше сказал, что только когда человек не в состоянии показать, что он может, только тогда показывает он, что он есть. И вот герцогиня Тэк была, и этого довольно для тех, кто её знал. Она была, то есть она жила; каждую минуту своей жизни она жила, — полно, глубоко, и попасть в теченье этой жизни было несказанным преимуществом для человека. Что бы она вам ни уделяла в данную минуту, — своё внимание ли, своё сочувствие ли, делилась ли с вами каким-нибудь восторгом или негодованием, она в этой одной минуте жила вся, нераздельно в том, о чём говорила, и для того, с кем говорила. Как она умела привлечь человека, проникнуть в него и делать это так, что человек ей был за это благодарен. Точно под ласковым солнцем раскрывались лепестки души. И как знала людей! Конечно, я скажу нечто очень не современное в смысле оценки, но, если когда-нибудь женщина была рождена, чтобы царствовать, то — она. Она была от колыбели королева. Образ её остался неизгладимый в моей памяти
Огромных размеров и вместе с тем удивительно гибкая, подвижная и в движениях гармоничная, приветливая. Великолепная гордая голова, большой, энергичный рот, как на портретах её деда Георга III, большие голубые глаза под густыми, очень тёмными бровями. Широкая в восприимчивости, открытая в симпатиях своих, непосредственная в проявлениях восторга, радости, во всём, что можно назвать положительной стороной жизни, она была сдержана, тонка и удивительно мило-шутлива в критике. Бывало, за большим обедом или на вечере нагнётся, даже только голову одну нагнёт в мою сторону, — и два, три слова упадут, язвительно меткие, но в какой-то мягкой, прощающей оболочке; и сейчас же опять засияет лицо, и всё таяло в улыбке. Прощенье, я думаю, самая сильная сторона её сильной природы. Она глубоко чувствовала зло, но даже негодование, даже личная обида сгорали в улыбке