Лукка — город небольшой, но и не такой уж маленький. Его история Европы не потрясла и за морями не прогремела, но она у него есть, и это не «только история Италии или Тосканы, но и своя собственная — история Лукки. В искусстве ничего совсем исключительного по значению за ним не числится, но сказать, что город этот искусством беден было бы нелепой клеветой. Облик его резкими чертами не очерчен, и всё-таки ни на чей другой даже и с первого взгляда не похож. Это, впрочем, само по себе не оригинально: у какого же старого города нет своего лица? Лукка — старый, и очень хорошо сохранившийся старый город. В кольце его стен вы ходите вдоль и поперёк, глядите, и всё, что вокруг вас, это старая Лукка. За воротами есть и новая, но за ворота незачем выходить. В том, быть может, и особенность Лукки, что нельзя особенность эту отделить от типичности, как у мастерски изображённых, но не центральных действующих лиц драмы или романа, в недавние, хорошо всем нам памятные времена. Прелесть Лукки велика, но мы не к Лукке одной её относим; мы знаем, ласкаемые ею, что это прелесть старого города
Старые города в Европе — всё-равно, западной или восточной — это средневековые города, независимо от того на древней ли основе выросшие или нет; но это не непременно города оставшиеся средневековыми. Таких, прекративших развиваться после, скажем, XV века, сохранилось не много, и это всегда городки, а не города, вроде Ротенбурга «об дер Таубер» в южной Германии. Лукка к ним не принадлежит. Подобно Флоренции, подобно Сиене она продолжала застраиваться — или перестраиваться — и позже, но внутри её стен старина была меньше искалечена новизной, чем во Флоренции и пожалуй даже, чем в Сиене. По ту сторону стен — другое дело, но в тех двух славных городах стены хуже сохранились и новизне должного отпора не оказали. Все три, конечно, да и все города Тосканы — старые города, но среди тех, что покрупней, Лукка — наичистейший «старый город»
Тут, однако, пора мне объясниться насчёт того, где ж это, собственно, начинается порча и какая новизна становится злою новизной. Ответ на этот вопрос можно дать довольно точный. Старое всюду и всегда заменялось новым и переделывалось наново, но калечить понастоящему старые наши города начали мы во второй четверти прошлого века. Сперва мы их калечили, неуклюже подлаживаясь к их прошлому или к произвольно выбранным стилям былых времён, при отсутствии собственного стиля; потом мы стали их калечить совершенно с прошлым не считаясь, и пользуясь техникой строительства, исключающей всякую возможность согласовать новое со старым. От XI до XVIII века — с полной ясностью говорит об этом Лукка — преемственность не прерывалась, новизна и старина хоть и спорили, а всё же и примирялись, полюбовно мирились, вступали в союз между собой. Наполеоновское время было временем переходным. После него пошла старина либо под стекло, либо на слом. Буквально этого понимать, разумеется, не следует, это ещё не факты, это лишь то, что называют тенденцией развития, и чему можно придать форму предсказания: что не будет сломано, будет застеклено, то-есть выделено в заповедник или в музей — пожалуйста, любуйтесь! В Лукке этого-то как-раз и нет. Старый город во многом ещё живёт старою своею городскою жизнью. Если вы поселитесь тут хоть на несколько дней, вам будет казаться, что и вы этой жизнью живёте. Купите утром газету, почитайте её в кафе, зайдите в лавочку, поговорите с хозяином о погоде, пройдитесь по фруктовому и овощному ряду на базаре, а потом отправьтесь погулять, так просто, без путеводителя и плана, по изогнутым — то сильнее, то слабее — узким или чуть пошире улицам, прерываемым прихотливыми маленькими площадями. Вдоль домов, порою очень внушительного размера, порою же небольших, скромных, много раз переделанных, да и не всегда таких уж стародавних, но уживчивых и не пытающихся в ущерб соседу показать плохой товар лицом. Когда устанете, зайдите в церковь, присядьте. Их тут много. Всего больше поперечно-полосатых, облицованных белым и темно-зелёным мрамором на манер пизанского собора и баптистория при соборе. Пиза ведь отсюда недалеко, и была бы ещё ближе, если-бы не та гора, что пизанцам, повинуясь дантову стиху, «мешает видеть Лукку». Враждовали с ней конечно — как же можно иначе? Но примера её не гнушались — и собор, и все церкви два века строили, следуя ему. Впрочем, пизанские вкусы казались, видимо, Лукке слишком строгими. Тут старались, чтобы было поузорнее и понарядней. Покуда церкви эти строили, дома здесь, как и повсюду, были чаще всего башнями, а не домами. Нынче этих башен почти не осталось, но те церкви по сей день тут как тут, не покинули Лукку; и как они красят её, как они ей к лицу! Когда отдохнёте, идите всё прямо, или криво, да не очень… в любом направлении. Тротуары тут редки, движения предостаточно, так что остерегайтесь! Очень долго идти не будете; упрётесь в стену, если не повезёт; но почти наверное подойдёте к воротам, а если так, то и лестницу найдёте и сможете по её ступеням подняться на стену. Это не средневековая стена, это крепостной вал XVI и начала XVII столетия, превращённый в сплошное кольцо обсаженных высокими деревьями бульваров. Часа в полтора можно по ним обойти город кругом, или в полсрока объехать на извозчике — да именно, на извозчике, они ещё есть — поглядеть на мирно зеленеющую его окрестность, и к северу на высокое альпийское предгорье. Если-бы спускались вы оттуда, с лесистых высот старой Барги, тут то и открылась бы вам Лукка во всей полевой, луговой, сытой своей красе
* *
*
Город это благополучный (оттого, должно быть, ничего совсем великого и не создал), насчёт ремесла и торговли усерднейший, но и к землевладению отнюдь не равнодушный. Был он римским муниципием (у Тита Ливия упомянут); Лангобарды сделали его столицей мощного герцогства, а позже, при знаменитой графине Матильде — императорской наместнице в Тоскане — был он побольше и покрепче Флоренции, Пизы и Сиены. Вскоре после её смерти в 1119 году стал он вольным, хоть и признававшим германо-римскую верховность городом. Коммунальные учреждения с тех пор ревностно берег, и в два первых века своей вольности, хоть и непрерывно с соседними, такими же вольными городами воевал, но и процветал — шёлковую ткань выделывал; шёлком — и не им одним — на всех ярмарках торговал; гавани бы ему ещё, да флот! Но и без того к Дантовым временам и по Дантову суду сплошною он стал, да ещё и бесчестной, меняльной лавкой. Жил изгнанник здесь, и в «Чистилище» некую мало нам знакомую Джентукку помянул, сказав, что стараниями её город стал ему приятен. Но, должно-быть, ненадолго (или уж очень постаралась) оттого что в 21-ой песне «Ада» без счета отдаются чертям на расправу жители города, где — черти говорят — всё продажно, всякий берет взятку, и где любое «нет» за деньги становится «да»