Международная торговля и банкирские дела во Флоренции вслед затем процвели ещё пышней чем в Лукке, но когда шелка, производимые тут, оскудели, и заграничные конторы (очень постепенно) сошли на нет, Лукка из окрестных земель приумножила земледельческие доходы, а свою независимость и вольности свои (как бы олигархически они порой ни понимались) сумела сохранить до времени Наполеона, который сперва пожаловал ей новую конституцию, а затем отдал в удел сестре своей Элизе, по мужу Бачиокки, с упоминания о чем Толстой начал «Войну и мир»
Шли годы, века пролетали, и город незаметно становился старым городом. Вымирали понемногу богатые и могущественные семьи, вроде Гуиниджи, один из которых был старшим современником флорентийского «старого» Козимо, и правил городом с таким же ранне-медичейским простым и мудрым своевластьем. Люди таких семейств из века в век рождались, женились, потомством обзаводились, жили и кончали жизнь тут, в старых своих толстостенных просторных домах, справедливо именуемых дворцами, на лето переезжая в свои же веселей изукрашенные, садами окружённые пригородные виллы, которых ещё сохранилось немало, причём иные (как вилла Гуиниджи) воздвигались, на старинный манер, от города столь недалеко, что оказались внутри нынешних городских стен. Хороша эта вилла Гуиниджи, самого Паоло — невенчанного венценосца — нынче превращённая в музей. Ещё милей другая, Буонвизи, в запущенном своём саду, а всех нарядней, хоть и ободрана порядком, Контрони-Пфаннер, конца ХVII века: садик со статуями, лестница с великолепной колоннадой, возле церкви Сан Фредиано, у ворот того же имени. Хороши дворцы Гуиниджи, ещё готические — крепость и другая крепость — два рядом, с башней над одним их них; хорош и широкий, во всю длину длинной своей пьяццы, тоже со стрельчатыми ещё окнами, палаццо Бернардини; но не уступает ему и на три века позже построенный палаццо Манзи, грандиозно мрачный снаружи и сверхроскошно разубранный внутри
Поколения сменялись, в старом вкусе никто не строил, но не получалось отнюдь никакой войны всех против всех, никакой суетной и досадной пестроты. И дело тут не в одних виллах и дворцах или церковных зданиях. Будь то средневековые домики на виа дель Фоссо, у единственного здесь канала и возле церкви Сан Франческо, вблизи которой есть дом, где, говорят, и ублажала Данта гостеприимная Джентукка, или столькие другие помоложе — они скромно вторят, и во всяком случае, не противоречат тому, что сказано было большой архитектурой в разные эти, столь друг на друга непохожие и всё же образующие одно целое века. Согласие в Лукке царит, в ней царит единство старого города; и даже пустоватая пьяцца Наполеоне, пустовато переходящая в соседнюю пьяццу Пуччини, единства этого не нарушает, а то и делает его сильней ощутимым, как в музыке то, что немцы называют «воздушной паузой», перед особенно густою чащей звуковых насаждений, или как бальный зал с прижатыми к стенам гостями, за минуту до того как начнётся бал
Площадь Наполеона — как же Элизе не почтить было столь заботливого брата — распростёрлась тут, на месте старой крепости XIV века, в 1806 году; театр на соседней площади построен был через одиннадцать лет уже при Марии-Луизе Пармской. Театр невзрачен, но приличен и мало заметён; на памятник Гарибальди перед ним можно и не смотреть, гостиница против него переделана недурно из старого палаццо, а главное здание на главной площади — Префектура, бывший палаццо делла Синьориа — подновлено внутри, хоть и не целиком, в честь Императора Французов и в его вкусе, но построено частью в XVIII веке, частью же ещё в XVI, и не кем-нибудь, а флорентийцем Амманати, современником Понтормо и Бронзино, скульптором не особенно одарённым, но зодчим весьма значительным. Фрагмент этот вполне его достоен; прохладное изящество, ему свойственное, здесь даже покоряет нас, пожалуй, больше, чем где либо в других его посторойках