Пока что мы, впрочем, с Луккой ещё знакомимся, а не с драгоценностями, приобретёнными Луккой. Во дворце этом музей (два холста Фра Бартоломмео, чудесных в архитектурной строгости своей, третий — в соборе), но теперь мы туда не пойдём, лучше через двор его выйдем к милой и старой церкви Сан Романо, да и всё равно, в какую сторону с непомерной той площади не выйдешь, везде ты очутишься в милом старом городе, и везде тебе будет уютно и хорошо. Совсем обнищавших кварталов здесь нигде нет, а потому и не пришлось их совсем заново отстраивать. Жители Лукки и прежних её земель, говорят, по сей день сохранили свою былую практическую смётку, своё упорство, свою жизненную силу. Если они, как столь многие итальянцы, отправляются искать счастья за моря, то на склоне лет неизменно возвращаются — не с пустыми руками — в свои старые гнёзда под Луккой или в Лукке. И вероятно как-раз благодаря им, то, что мы здесь находим, как и то, что они находят, возвращаясь, это всё то же, что любили их деды, и что можно любить, что мы любим, как и они
Под конец, однако, что ж, пора приняться и за дело. Обленились совсем: смотреть смотрим, а ещё и не начали осматривать. Вы, сударь (говорю я сам себе) в Пизе были нездоровы, всё больше ласточками любовались, а здесь на озноб не жалуетесь, поужинали вчера как нельзя лучше; в этой самой — ох, какой немолодой — упомянутой вами гостинице, превосходно выспались. Так теперь как же, опять собираетесь целый день без цели по городу бродить? Да ведь я (отвечаю) в Лукке уже был, и ещё не завтра уезжаю. Всё лучшее, что тут есть, видел, хорошо помню и, разумеется, охотно снова посмотрю. Но время есть, а Лукка сама, всё-таки ещё лучше, чем всё, что есть в Лукке, и её увидеть снова мне и было радостней всего. Теперь, после утренней прогулки, пойду к себе, у окна посижу, на ласточек погляжу — разве это грех: май месяц, их и тут много. Комнату мне отвели удивительную — перегородкой отрезанный кусок большой, высокой, с расписным потолком, не то спальни, не то гостиной. От росписи досталась мне примерно треть — мифологический сюжет с пасторальным оттенком. Писано в начале прошлого века, но ещё по навыкам позапрошлого. Окно моё — неширокое, но необыкновенной вышины; деревянные сплошные ставни прямо-таки закрывать трудно. Перед окном — дворик, замкнутый невысокою стеной. Поверх стены (кроме ласточек) виден справа, в конце заслонённой стеною улицы, полосатый угол соборного фасада, а если высунуться, то и часть колокольни этого самого собора Сан Мартино, над входом в который высоко взгромождённый высокий, прямой всадник Мартин отрезает кусок своего плаща и даёт его такому же стройному, прямому, уже готическому или почти, нищему. Налево же из моего окна вижу я часть крещальной церкви Сан Джованни, что перед собором, а пониже за ней сад палаццо Микелетти, ограждённый от соборной площади той самой — как её не помнить — солнечного цвета темно-жёлто-золотой стеной, с широко на неё свисающей тёмною листвой и деревьями зав ней, о которой покойный английский Чарльз Морган, любивший Лукку, сказал, что нет второй такой стены во всей Италии. У этого окна и посижу, а потом выйду на улицу, невидимую сейчас, и мимо той стены пойду в собор. Поклонюсь гробнице Иларии дель Карретто, супруге Паоло Гуиниджи, что с собачкой у ног, так тихо лежит, молодая, уснув таким спокойным сном, а внизу, по бокам её ложа, Якопо делла Куерчиа, выписанный из Сиены, толстые гирлянды цветов разместил и поручил держать их ангелам-младенцам, на одном боку улыбающимся жизни, а на другом как-будто и понявшим, что придётся им поплакать, оттого что ей пришёл конец. Есть тут совсем вблизи того же мастера изваяние молодого апостола, может быть Иоанна Богослова, есть другие замечательные работы его в Сан Фредиано…