Когда художник не просто пишет картину, фреску, а расписывает всю церковь или капеллу, он создаёт целое не сводимое к сумме своих частей, и даёт нам нечто большее, чем получилось бы из сложения всего того, что дарит нам в отдельности каждая фреска такой капеллы. Побывав там, мы побывали в его духовном жилище, в его особом, на другие непохожем мире, и одновременно в мире тех священных или поэтических, легендарных событий, которые стали предметом его росписи. Мы свыклись с его обиходом, мы узнали его ближе, чем знакомясь с ним даже в таком музее, где его творчество хорошо представлено
В Италии больше, чем где либо, таких образами населённых клетей или келий духа, которым на Руси лишь немногое подобно: Ферапонтов монастырь «писца Дионисия иконника с чадами его» или церковь Спаса Преображения в Новгороде, расписанная Феофаном Греком. Между Джотто и Микельанджело, между капеллой Скровеньи в Падуе и Сикстинскою капеллой, много их было расписано, и много сохранилось, особенно, если и монастырские трапезные к таким обиталищам причислять, как ту — Миланскую — которую Тайная Вечеря Леонардо ещё нынешней тенью своей наполняет всю до краёв, и в её пространстве утверждает своё, созданное в соответствие ему, пребывающим тут доныне мастером
Самые значительные из них в Тоскане — только с джоттовской сравнимая по занимаемому ею историческому месту капелла Бранкаччи при флорентийской церкви Санта Мария дель Кармине, и заалтарная капелла церкви св. Франциска в Ареццо. Но если рано умерший, не закончив своей росписи Мазаччио господствует в загробном своём доме над закончившими роспись Мазолино и Филиппо Липпи, так что его это всё-таки дом, а не их, то Пьеро делла Франческо в своём живёт один и царствует нераздельно. Нигде мы его лучше не узнаем, духом его не проникнемся глубже, чем здесь; но когда мы- прожив у него в его доме час-другой распростимся с ним в надежде завтра или в тот же день, или хоть позже, неизвестно когда, к нему вернуться, мы убедимся вскоре, что расстались с ним не совсем, что мы всё ещё и надолго в его власти. Ареццо теперь для нас обитаем им. Не только перед Магдалиной его в соборе вспоминаем мы Благовещение и тех двух Юных и стройных святых в капелле, с основною темой её не связанных, но и повсюду мерещатся нам его простые, прямые, чуждые всякой угодливости формы, воздушная сухость его красок, строгая поступь его людей, и уж не забудем мы конечно, что уехать отсюда было бы грешно, не посетив, вовсе ведь неподалёку, родной его город, и не заехав по дороге — ну, положим, не совсем, почти что по дороге — в деревушку Монтерки, где тоже оставил он след
Вот уже и сидит очарованный странник в кафе, соображая и сам насчёт того, насколько подходит к нему это ласковое словечко; путеводитель свой раскрыл и рассматривает карту аретинских окрестностей. Гляди-ка, в равном почти расстоянии отсюда родились и Пьеро, и Мазаччио. Один — чуть на восток, в Сансеполькро, там, где впервые расширяется долина Тибра; другой — к северо-западу на пути к Флоренции, у флорентийской реки, в Сан Джованни Вальдарно. Ничего там, однако, его рукой написанного не сохранилось, тогда как в Сансеполькро не только есть большой полиптих — самая ранняя вещь Пьеро, и два фрагмента, из которых один, недавно открытый, не позволяет сомневаться в его авторстве, но я высочайшее быть может — наверное даже — из его творений: фреска Воскресения Христова, прекрасно к тому же сохранившаяся