Насмотрелся ли? Нет. Но вышел, и дверь заперта. Теперь скоро и Сансеполькро. Город гроба Господня, двумя паломниками, по преданию, основанный, вернувшимися из Святой Земли. Крупным городом никогда не был; «борго» назывался, а не «читта»; столицею скромною был окружных полей и огородов. Ровный он весь, равнинный, и базарная площадь его по-деревенски просторна; телег и волов разместилось бы на ней множество… Главная церковь, однако — прежде монастырская, нынче собор — внушительна и монументальна. А большие особняки и общественные здания, возле неё, Флоренции вторят в законченном и гордом своём, хоть и сдержанном изяществе
В нижнем зале одного из них, рядом с церковью, самого чёткого и стройного по архитектуре, устроен музей, где прямо против входа на фоне широкой белой стены предстаёт вам, той же Пьеров ой руки, темно-розовое с зелёным, поражающее мгновенно, с необычайной силой притягивающее «Воскресение». В восточно-христианском искусстве Воскресение Христово так непосредственно-реально не изображается. Заменяют его ангел и святые жены у пустого гроба, или — в строго-византийской традиции — Сошествие во ад. Но и среди бесчисленных западных изображений я не знаю ни одного столь безудержно простого, столь естественно наглядного. Уже это одно поражает — иконография и композиция — раньше, чем мы успели всё остальное разглядеть и оценить. Но нет, не будем пока что подходить близко; посмотрим сперва другие, более ранние работы мастера
Два фрагмента — суховатый и сильно поблёкший Людовик Тулузский, и очень характерная осиянной своей белизной голова юного святого — ненадолго задержат наше внимание; но и глядя на тот полиптих с «Мадонной милосердия» посередине и Распятием над нею, всё как-то косишься невольно на «Воскресение», точно весь этот зал со всеми картинами — среди которых есть хорошие «Два святых» Синьорелли — в счёт не идёт рядом с ним. «Мадонна милосердия» (делла мизерикордиа) своим плащом прикрывающая молящихся, это Покров пресвятой Богородицы на западный лад. Пьеро уже и тут Богородицу изобразил поземному возвышенно, и по-деревенски просто, а прибегнувших к милости её — с таким же лаконизмом и такой же простотой
В Распятии деревенскость та же, и чувствуется влияние Мазаччио в тяжёлых складках одежд и в тяжёлых жестах Иоанна и Марии. Мелкофигурные сцены не собственноручны, тогда как четыре больших святых — совсем Пьеро в шершавой их простоте и силе. Но ещё нет в них более сложного волшебства аретинских фресок и «Воскресения». Теперь мы к нему подошли. Сядем. Будем долго глядеть. Хорошо почувствовал автор лучшей книги о Пьеро, англичанин Кеннет Кларк, что это какое-то довременное, хтоническое (т. е. к почитанию земли и плодородия относящееся) божество востаёт из земных недр, пробудившись от зимнего сна, воскресает, как всё земное весной после зимнего оцепененья. Но это не язычество, не простое возвращение к дохристианским верованиям италийцев, к чему то этрусскому — да этого не думает и Кларк. Четыре воина заснули на первом плане; за ними передняя стенка гроба во всю ширину композиции. По самой середине, восставший из него Спаситель поставил левую ногу на этот передний его край, а в правой руке держит осенённое большим крестом белое знамя Воскресения. За ним — холмы и деревья в утреннем и весеннем свете. Изображён Христос совершенно фронтально, смотрит прямо перед собой. Однако, лик его неиконный. Священность этого лика — в его силе и простоте, даже в некоторой его грубости, — как в Мадонне «дель парто». Пьеро то увидел в христианстве, что есть у него общего с наиболее глубокими верованиями язычества. Веру своих отцов, тосканских крестьян-христиан, своей матери Франчески, он воплотил в своих творениях, найдя точное соответствие этой вере в образах, формах и красках. Здесь, перед высочайшим из созданий его, воочию видишь: его религия и его искусство — одно