Туда, туда, это главное; через Ангиари — славное имя; потом крюк — Монтерки; потом прямо по кратчайшему пути. И как они тут все один близ другого родились! Величайший — Мазаччио и Пьеро, чуть отсюда (подальше в нагорном тесном Капрезе, где отец его, флорентиец, был в то время градоправителем, «подеста», и где цел ещё возле развалин замка тот скромный коммунальный дом; недаром зовётся нынче селенье Капрезе — Микельанджело. На южной границе, в Кортоне (но отсюда всё-же рукой подать) увидел свет один из предтеч его, Лука Синьонелли. Вот только Винчи, деревушка, за Пистойю к Эмполи откинулась. Зато Урбино, хоть и не в Тоскане, но из Сансеполькро туда путь недалёк, а ведь там и Рафаэль, и Браманте родились; один воспитался в Умбрии, другой в Ломбардии созрел и всё-таки оба в сердцевине своего искусства тосканцы. Одна семья, что ни говори. И мы странствуем теперь в родовых её угодьях
ꟷꟷꟷꟷ●ꟷꟷꟷꟷ
Битва при Ангиари в истории искусства громче прославилась, чем в истории. Флорентийцы, союзники папы, в 1440 году одержали здесь победу над войсками миланского герцога. Большого значения победа не имела, но шестьдесят три года спустя гонфалоньер республики Пьеро Содерини поручил изобразить этот бой на стене только что выстроенного зала Большого Совета во флорентийском Палаццо Веккио, успевшему достигнуть высокой славы пятидесятилетнему Леонардо да Винчи; а через год, на стене напротив, поручено было другую битву (при Кашине) написать также успевшему прославиться, но не достигшему ещё и тридцати лет Микельанджело
Так возникло знаменитое соперничество между старшим и младшим, но ни к чьей победе оно не привело, так как две знаменитейших «баталии» европейского искусства — знаменитые уже в проектах, ореолам славы окружённые в самых поздних отголосках — остались ненаписанными; Леонардо не закончил своё столкновение конниц, Микельанджело так и не перенёс на стену с картона своих солдат, потревоженных в купанье и устремляющихся в бой. Оба картона исчезли, они известны нам лишь в копиях (картон Леонардо срисовал частично Рубенс); погиб в том же ещё веке и фресковый набросок, но подготовительные рисунки сохранились, и невольно их здесь вспоминаешь, как и тех — хоть и не здесь они сражались — атлетов на каменистом берегу, когда приближаешься к боевому старому Ангиари: стены, башни, суровые стены, высоко на крутой скале
Но Пьеро нашего здесь нет. Мы недолго тут побудем. У ворот Сантанджело, у архангельских ворот развернётся перед нами вся эта нежданно-негаданно совсем плоская равнина, по обе стороны узенького ещё Тибра, и Сансеполькро полоской вдали на фоне дальних синеватых гор. Раньше, чем туда попасть, нужно нам покрутиться ещё, на машине или пешком, между холмов и по холмам на извилистых просёлочных дорогах. Лучше прямого кривые эти пути — благодатна тосканская земля, где на любом крестьянском дворе хочется пожить, любым огородом, виноградником вдоволь налюбоваться; но Монтерки, деревня, спряталась от нас куда как ловко, а её кладбище, которое мы ищем, ещё ловчей… Прежде искали бы мы его долго, но слава мастера нашего столь за последние годы воссияла, что придорожные столбы оповещают нас не только насчёт кладбища, но и насчёт того, что мы найдём в кладбищенской часовне: «Пьеро дела Франческо. Мадонна дель парто» начертано чёрным по белому. Вот сюда, пожалуйте. Обогните холмик. Прямо. Налево. Калитка. Позвоните
Лесенка. Подождите у двери. Кладбище над виноградниками обнесено низкой стеной. Часовенка узенькая, простая, вся в длину. Мадонна родов. «Благословен плод чрева Твоего». Мадонна Рождества и рождения — тут, среди мёртвых. Отворили двери, ты вошёл, и вот она за алтарём, на другом конце неукрашенной скромной церковки. Ангелы откинули справа и слева тем же жестом — одинаковые, с того же картона переведённые — подбитый мехом балдахин, и Мария стоит, подбоченясь левой, положив правую руку на живот, в слегка растёгнутом спереди, ставшее слишком узким, тёмном платье. Глаза её смотрят внутрь, лицо возвышенно, безмятежно. Никакой утончённости в нём нет. Вероятно, утончённость показалась бы тут мастеру кощунством; это простой деревенский — или башенный, не рыночно-городской — девически неприкосновенный. лик. Мальчик, отворивший дверь, ушёл. Никого. Перед тобой Она одна — защитница, утвердительница жизни. Тема эта в христианском искусстве, даже и на Западе, редка. Так понять её, с такой прямотой, простотой, никто другой не посмел или не сумел. Богородица рожениц, рождённых, и тех, что будут рождены. Покровительница продления человеческого рода. Гляди. Ты нигде её больше не увидишь!