В старину на окраине Милана находилась монастырская церковь Santa Maria delle Grazie. Теперь её поглотил город: она окружена казарменного вида домами. В самом конце XV века в этот монастырь часто по утрам направлялся Леонардо да Винчи, чтобы упорно, сосредоточенно работать в трапезной над созданием «Тайной вечери». Там до сих пор ещё сохраняются остатки этой фрески. О её плохой сохранности столько говорено, что в первую минуту даже изумлён, что ещё так много видно. Правда, черты лиц апостолов различаешь с трудом, но лицо Спасителя и до сих пор кажется живым, если смотреть на него издалека. Он сидит за светом, на фоне окна. Видя отчётливо не только спокойно, величественно расходящиеся книзу линии общего профиля Его фигуры, но и мягкие, почти женственные черты Его лица, удовлетворяешься вполне общей картиной
Фреска Леонардо не похожа ни на одно художественное произведение, писанное до него на ту же тему. Ни в одном из них художественная значительность произведения не совпадает с значительностью изображаемая момента. Художники XV века всегда мечтали изобразить больше, чем то позволяли средства реалистической живописи. То, что с помощью своего «стиля» передавал Джотто, не было под силу художникам эпохи Возрождения. Леонардо в своём искусстве возвращается к позабытой выразительности искусства Джотто, к тому же покою, которым дышат фрески Джотто. Он пытается разрушить тесные рамки традиций, сложившихся в XV веке, он хочет воскресить предание о могучем искусстве «былого». Но и для Леонардо такая задача была не под силу; он всецело был сыном своего времени, слишком глубоко в нём сидел яд современности; он не мог окончательно освободить своего искусства от «стиля» времени
В «Тайной вечере» Леонардо изобразил один момент, только минутное настроение. Смятение охватило апостолов, они поражены, услышав, что среди них сидит предатель, не верят своим ушам и требуют у Спасителя подтверждения только что сказанного. Печально сидит Христос и не говорит больше, — Он погружён в свою думу. Какая-то застенчивость, высшая скромность чувствуется в Нём; Ему неприятно сознание, что сейчас Он всё, а Его ученики, любимые, близкие друзья, по сравнению с Ним, Богочеловеком, ничто. С этого момента нет между ними равенства. Тяжело Ему смотреть на них, опустил Он глаза. Это последний момент человечества Христа; сейчас Он ещё совершенно человек, гнетомый тяжестью своей великой миссии. Ещё один момент, одно внутреннее усилие, последние счёты со Своей человеческой природой, и станет Он для мира Сыном Божиим, Спасителем. Не знаю, так ли задумал Леонардо всю сцену, но такой представилась она мне: столь же значительной в своём религиозном содержании, как и по своим художественным достижениям. Расположение апостолов по три в четырёх группах и полное изолирование фигуры Христа сообщают всей композиции особую ритмичность. Как волна, то поднимаясь, то опускаясь, распространяется от фигуры Христа возбуждение и, докатившись до двух крайних фигур апостолов, своим профилем замыкающих всю картину, снова возвращается к Нему и здесь, разбившись о Его грандиозный покой, затихает в пейзаже, виднеющемся в открытое окно. Но в среде людской не стихает буря; не открывает Христос апостолам тайны будущего, не приподнимает Он той завесы, которая только что опустилась между ними. Головы, позы и жесты апостолов полны характера. Видно, что Леонардо изучил и сумел передать психический тип каждого из них, но вместе с тем во всех лицах есть что-то типично леонардовское, какая-то нивелирующая общность черт лица.