В своей фреске Леонардо сокращённо излагает бытовые детали; он не хочет, чтобы подробности отвлекали зрителя от главного. Эту же цель он преследует в простой, но столь же сильно, как и группа апостолов, проникнутой ритмом архитектуре. Ту роль, которую среди взволнованных апостолов играет фигура Христа, в архитектуре исполняешь окно, вечернее блекнущее небо, образующее над головой Христа естественный нимб. Но в этом упрощении, в этой скудости чувствуется нарочитость; нет в ней естественности джоттовской простоты и бедности; во всём чувствуется стиль эпохи, сознательный приём художника: стиль и в самой композиции и в характеристике апостолов, в бытовых и архитектурных подробностях картины
Леонардо был большой человек, редко кто из художников столько думал, как он. Его громадная личность, его ум отразились и в «Тайной вечере». Это произведение громадного ума и громадного стиля. Учёностью и стилем искусство Леонардо резко отличается от искусства Микельанджело. Леонардо — раньше мыслитель и только потом художник, Микельанджело — только художник-человек; у одного холодный расчёт, у другого непосредственное чувство
Всё созданное Леонардо значительно, он ничего не создал, что не послужило бы для выражения глубокой мысли, общей идеи. Каждая его картина — вариант его «мироотношения». Не хочется, говоря о Леонардо, употреблять слова мировоззрение, так как на расстоянии веков Леонардо кажется таким гигантом, такой загадкой, что в нашем представлении он не находит места внутри того мира, в котором живём и мы, а как бы стоит рядом с ним, как равновеликая стихия, имеющая к нашему миру какое-то таинственное отношение. А вместе с тем он был только человеком, он не мог даже подняться на ту высоту, не мог достигнуть той цельности и свободы в искусстве, которыми обладал Микельанджело. Во всех своих произведениях с каким-то презрением, с какой-то насмешкой относится Леонардо к людям. Его картины то кажутся высшими достижениями искусства, то продуктами чудачества, какими-то музейными диковинами. Как будто Леонардо, создавая их, задавался целью поморочить людей, простаков с его точки зрения. Двойственность присуща всем произведениям Леонардо. Взять хотя бы то, что все они, будучи продуктами мысли, таят однако в себе следы обострённой чувственности художника. Сам Леонардо представляется всегда воплощением мужества, мощи, а его образы всегда женственны. На ряду с логикой и силой в его картинах всегда есть неразгаданная тайна и обворожительная мягкость
В Милане от творчества Леонардо сохранилось обидно мало. Культ его личности и его искусства уже давно заглох в этом практическом городе. Если бы не заботливая и любящая рука основателя Амброзианы, архиепископа и благодетеля Милана Федериго Борромео, то не имел бы Милан знаменитого кодекса, содержащего 804 страницы рукописей и рисунков Леонардо. Для публики кодекс этот не доступен. Приходится довольствоваться несколькими выставленными для обозрения листами, которые вместе с рисунками венецианской академии дают ясное представление о том, что для художника Леонардо значила «природа» — натура в широком смысле слова. Его рисунки показывают, с какой жадностью он всматривался в движение людской массы. В толпе он искал души, он видел в ней воплощение художественной цельности. Он любил толпу; повидимому, любил ощущать её всём своим существом, любил теряться в ней. Но его гордый, аристократический дух в то же время презирал толпу. Леонардо умел высмеять народ, умел найти в толпе объект для своего злого сарказма, он любил тип превратить в карикатуру. Леонардо всегда шёл туда, где ему что-нибудь было нужно, искал всегда полезных людей. Нужен был ему народ, — он спускался в его среду; нужен был ему человек большой воли, герой, — он не задумывался над вопросом о его нравственном облике, шёл к нему и зло язвил над мелюзгой, которая живёт на улице. Всюду он изучал и наблюдал, куда-то складывал все свои знания, для чего-то накапливал громадный опыт. Как художника, его интересовало всё живое, интересовал и человек, но как-то странно, односторонне. Его интересовало человеческое тело, как совершеннейший механизм, тайну создания которого он хотел разгадать. Не человеческая психика, не душа интересовала Леонардо, если судить по его живописи и по его рисункам. Образы, лица Леонардо лишены индивидуальной характеристики; даже апостолы характеризованы не как люди, а как литературные типы. Всем леонардовским лицам свойственна одна черта — это, что их обладатели в своей жизни пережили и узнали только то, что пережил и узнал их автор. Поэтому картины Леонардо имеют какое-то автобиографическое значение. Не зная его жизни, его деятельности, нельзя найти подхода к его картинам. Рисунки же Леонардо многое уясняют в его личности, в них он проще, не так загадочен, в них он больше человек, чем таинственный маг и волшебник. По рисункам видно, что сама жизнь была для Леонардо неисчерпаемым источником радости и наслаждения; в рисунках он на миг становился самим собой, в них он позабывал о своей «роли» вещего старца. Его рисунки танцующих женщин в Венеции стоят многих шедевров итальянской живописи. Он ясно передал ритм в движениях тел, а в самом способе ведения линии как будто слышится отбиваемый такт. С каким вниманием и с какой вдумчивостью присматривался он к жизни животных и зарисовывал их; его равно интересовали и птицы и мельчайшие букашки. Всякая живая тварь радовала его, и хочется думать, что эта радость давала ему силу переживать все превратности судьбы, весь мучительно долгий процесс сознательного существования человека среди тайн мира