Громадно значение Леонардо в искусстве; оно чувствуется и до сих пор, несмотря на то, что нет другого художника, которого бы судьба так преследовала в участи оставленного наследства. Италия насчитывает лишь двух-трёх подлинных Леонардо
Универсальность гения Леонардо послужила поводом к тому, что его имя произносят всегда одним духом с именами Рафаэля и Микельанджело: их трёх считают создателями классического искусства. С формальной стороны у учёных есть на это данные. Но гению Леонардо тесно в обществе этих исключительно художественных деятелей, ему даже как-то неловко, он слишком чувствует себя на виду, чувствует, что не по заслугам, а из одного уважения ему уступили первенство в триумвирате. В науке об искусстве он выступает как почётный патрон классической эпохи. На самом же деле Леонардо ещё целиком принадлежит эпохе кватроченто. Он — последняя, но самая яркая её вспышка. Насколько Боттичелли в своём творчестве глубоко, но односторонне отразил последний раз характер всего флорентийского искусства XV века, настолько Леонардо всесторонне формулировал всю вечную сущность пережитой эпохи и не только в своём художественном творчестве, но всем проявлением своего многогранного гения. Кватроченто, оставаясь эпохой совершенно замкнутой, цельной в себе, получило достойное завершение, окончательно и навсегда замкнулось могучим образом Леонардо. В этой роли, мне представляется, всё историческое значение Леонардо, как художника. Он дал целый ряд новых художественных идей, расширил живописную технику, но по своим художественным переживаниям, пожалуй, даже по своей стильности (но не по стилю) остался человеком XV века. Его историческое значение в том, что после него, после его слова в искусстве, не было возврата назад. Следующим за ним художникам нужно было итти дальше от Леонардо, и от него одного; все традиции школы Вероккио были окончательно переработаны в творчестве Леонардо. В нём примирились монументальное и сентиментальное направления искусства эпохи кватроченто, но в нём нет черт, идущих непосредственно от Кастаньо или фра Анджелико. Если Анджелико поражает нас своей мягкостью, то мягкость его детская, леонардовская же мягкость — это мягкость загадочно-глубокой натуры, всё понимающей и всеобъемлющей
Итак, корни творчества Леонардо целиком ещё в XV веке. Ему не суждено было стать провозвестником нового искусства. После упорной борьбы, как об этом можно судить по его произведениям и по его биографии, он принуждён был уступить эту роль более активному искусству Рафаэля и Микельанджело. Всё значение искусства Леонардо поэтому в его индивидуальной глубине. В процессе творчества Леонардо как бы уходит целиком в себя, переносит на полотно скупо и осторожно только самые результаты своих переживаний, движения души, неуловимые другим типом художника, самую интимную сущность своей природы. И здесь Леонардо остаётся наблюдателем, аналитиком своей собственной натуры, он больше учёный, чем художник. Новых художественных форм, как таковых, не ищет Леонардо, а если и оставляет их в изобилии, то только потому, что был не только крупный талант, а гений, бессознательно творивший будущее
Такое отношение к Леонардо не может умалить значения его творчества, всей вечной красоты его наследия. Мне хотелось обратить внимание на Леонардо, как на заключительное звено эпохи, давшей столько чудных образов искусства и в лице Леонардо заслуженно получившей истинно царственное завершение. Для памяти Леонардо нет ровно ничего обидного в том, что в его время стало обозначаться новое движение в искусстве и что не он стал его активным руководителем. Рафаэль и Микельанджело, оставившие в искусстве не только лично глубокие следы, но создавшие новую школу, слившие своим влиянием на последующие поколения все отдельные итальянские школы в один широкий могучий поток, наводнивший Европу, несмотря на эту роль, имели прискорбную участь быть ложно истолкованными, и тем самым они как бы стали виной нарождения антихудожественного движения, так называемого академизма. Леонардо избег этой участи и в своём одиночестве остаётся великим и посейчас. Объективная, спокойная красота творений Рафаэля никогда не может стать столь близкой людям, как величественная изолированность маститой фигуры Леонардо и тревожная глубина всех его уцелевших произведений