Мы снова шли по ряду улиц, наконец остановились пред небольшой белой церковью.
— Подожди, я пойду узнаю, можно ли пройти, — сказал мой спутник
Не успела захлопнуться за ним тяжёлая дверь, как я повернувшись бросилась бежать по улице. Страх вязал мне ноги. Казалось, модная узкая юбка не даёт сделать свободного шага. Странное безлюдие парило на улицах. Только на углу стоял продавец страусовых перьев, и яркий оранжевый цвет на минуту резнул зрение. Я бежала без остановки, не отдавая себе ясного отчёта, куда и зачем. Но шаги мои были уверены, когда я вбежала в чем-то знакомый мне подъезд. Дверь отворилась, и я оказалась в объятиях моего Кости. Никогда он не был ещё так нежен со мной. На нем были красивый малиновый, из шёлка и бархата, необычайно сшитый костюм и шляпа с оранжевым страусовым пером
— Ах, я сейчас видела у продавца точно такое же перо, — смеясь и мигом забывая все свои страхи, сказала я
Костя смеялся вместе со мной, а потом подвёл меня к большому полотну, вделанному в деревянную раму.
— Посмотри
На картине была изображена я, я сама, но почему-то в монашеском облачении, в клобуке. Где, где видела я и эту картину, и эту комнату, и… вдруг с грохотом распахнулась наружная дверь, и вошёл, вошёл опять тот, тот, который, помнила я, увёл меня из галлереи Уффици
— О, мне нетрудно было найти её! — он злобно расхохотался, — мне нетрудно было найти её! О, бездарные, жалкие, слабые людишки, как презираю я вас. Вам никогда не подняться до гения
— He ты ли этот гений? — вдруг запальчиво крикнул Костя.
— Да, я — гений, — ответил пришедший, — я — гений, а ты — жалкое ничтожество
Его глаза горели кровью, пена выступила у губ
Он не успел досказать своих оскорблений, Костя был подле него, и я видела только поднятую костину руку, кровь, брызнувшую из разбитого лица незнакомца, тяжкий стон его, грохот, а потом всё слилось и исчезло в тумане. Верно я лишилась чувств
И так странно, без всякого перехода, оказалась я под руку с Костей снова в галлерее Уффици. Снова улыбались со стен мадонны, Св. Севастьян скорбные глаза вздымал к небу…
— А вот Микель-Анджело, — сказал Костя
С ужасом взглядываю я на портрет, а потом перевожу глаза на своего спутника. Ах, это — не Костя, не он, не его это курчавые волосы, бородка, проломленный (Боже мой, кем?) нос, скорбные, злые глаза. Я вскрикиваю громко, дико, не узнавая своего голоса, и в ужасе закрываю глаза
Кругом суета, кто-то подносит мне к лицу флакон с солью, слышатся встревоженные голоса
Я открываю глаза. Предо мной на стене картина «Святое Семейство» Микель-Анджело ко мне заботливо склонился Костя. Он в пиджаке, и нет на нем шляпы с оранжевым пером. Нет странной одежды и на скульпторе Степанове, который подаёт мне стакан с водой и взволнованным голосом просит успокоиться
Он ничуть не похож на того страшного с курчавой бородкой, проломленным носом и скорбными глазами, на творца великого и страшного Давида
{«Голос жизни», 1915, № 3}