Костя проснулся тоже
— Черт знает, что такое, — ругался он, — вот тебе и окно на Арно
Заснуть не было никакой возможности, и мы провалялись разговаривая, пока не началась утренняя жизнь отеля. Зашмыгали горничные вдоль корридора, заскрипели двери
В столовой нас уже ждал Степанов
— Во Флоренции все подымаются рано. Да и шумно, нельзя дома спать, —сказал он
Я не выспалась, не отдохнула. В голове стоял лёгкий туман, и я с трудом вникала в смысл объяснений, которые давал нам Степанов в галлерее Уффици. А он говорил, говорил с упоением, как о живых ещё и близких ему людях, о Ботичелли, Филлиппо Липпи, но горячее всего о Микель-Анджело. Он хотел, чтобы и мы полюбили его
— Я покажу вам его скульптуры, гробницы Медичи, Давида, — говорил он. — А вот взгляните на эту его картину (он подвёл нас к «Святому Семейству» Микель-Анджело). Какие тела! Их упругость почти осязаешь
Я чувствовала непреодолимую потребность в отдыхе
— Я посижу здесь, — сказала я, — посмотрю ещё хорошенько «Святое Семейство», а вы идите дальше, потом придёте за мной
Скульптор был очень доволен и, подставляя мне стул, говорил, что я понимаю толк в картинах, если мне нравится Микель-Анджело
Наконец я осталась одна. Всё поплыло в голубоватой дымке тумана. Запрокинутое лицо Марии вдруг стало приближаться к лицу Иосифа. Я шире открыла глаза, чтобы отогнать дремоту
— Как странно видеть вас, сударыня, перед этой картиной, — вдруг раздался за моей спиной незнакомый мужской голос
Я оглянулась. Некрасивое, чем-то даже страшное лицо, курчавые волосы, бородка… Тёмная, неясного покроя одежда…
— Вас было бы понятнее видеть в другом зале, вы так похожи на его картины, — продолжал незнакомец, неприятно-пристально глядя на меня
— На чьи картины, сударь? — спросила я, готовая уйти и сухостью тона полагая прервать разговор.
— О, как вы горды, — с насмешливой злостью продолжал мой собеседник. — Как вы горды! Но если бы вы хоть раз пристальнее взглянули на эти картины, на эти скульптуры… Разве ваш щенок может равняться с Анджело!
Тут я поняла. Да это просто — Степанов, наш знакомый скульптор. Верно я очень устала, если перестала узнавать людей. Я провела рукой по лицу
— He сердитесь, — я говорила кротко, я немного устала и плохо разбираюсь. Но я охотно посмотрю скульптуры…
— Пойдёмте, — радостно ответил он, и мы пошли через ряд зал, со стен которых улыбались грешно-невинные мадонны Ботичелли, по длинному корридору к выходу.
— Вы не знаете, где Костя? — спросила я Степанова, но, не слыша ответа, как-то забылась и дала себя вывести на улицу
Солнце светило, как пламя, прямо в глаза. Туман в голове всё усиливался, и душу охватывало безволие. Мы шли и шли и наконец оказались в широком корридоре. В конце его возвышалась исполинская, чудовищная статуя
— Вот, — подводя меня к подножию её, сказал мой спутник, — вот, смотри, пади ниц, молись, молись Давиду
Я подняла глаза. Исполинская фигура, казалось, смотрела на меня, хотя глаза её были устремлены в пространство, гигантская рука, поднятая к плечу, внушала ужас. Я взглянула на своего спутника и не узнала его. Как могла я принять его за Степанова? В первый раз вижу я эту бороду, эту одежду, эти скорбные и ядовитые в одно и то же время глаза. Страх, страх, граничащий с ужасом, охватил меня. Я чувствовала, что страшный человек не отпустит меня, что от него могу избавиться я только хитростью
— Я преклоняюсь пред Давидом, — сказала я кротко, — но я устала. Уведи меня.
— Да, пойдём. Я покажу тебе гробницы королей. О, ты ничего не видела, равного этому. А потом ты уедешь со мною в Рим