Светлые, кое-где уже потухшие краски, некрасивые, грубые лица, неуклюжие фигуры в тяжёлых одеждах, горы и скалы в виде чудны́х пирогов и пасок, деревья, напоминающие метлы, куски игрушечной архитектуры — вот что встречаешь во фресках Джотто. Где же здесь красота? Неужели это может так глубоко затронуть наше эстетическое чувство? Как ответить на это законное недоумение? Сказать, что не важна странность этих образов, а важно что-то другое, что лежит глубже их внешности, — мало. Ведь Джотто художник, он должен говорить своими образами, наши зрительные ощущения должны открыть нам его гениальность
Если в жизни нас окружает искусство, то это почти всегда искусство последних столетий. Постепенно оно приучило нас считать прекрасным только то, что похоже на действительность, что способно обмануть наши чувства. Такое искусство принято считать сложным и высоко развитым. Но этот иллюзионизм — стремление искусства к абсолютной правильности — убивает его душу; оно перестаёт радовать наш глаз. Таким искусством воспитано в нас убеждение, что художник, пишущий не так, как того требует воспроизведение природы, — плохой художник, что искусство его фальшиво, а сам он будто и не умеет писать иначе. К счастию, искусство последних десятилетий заставило нас опомниться. То, что раньше казалось нам столь сложным, на что мы смотрели, как на правду жизни, вдруг перестало быть в наших глазах значительным. Мы начинаем считать, что такое «занимательное» искусство по своей природе пусто, что в нём нет отражения личности художника, а если оно действует на нас, то не непосредственно, а только благодаря тем ассоциациям мысли и чувств, которые в нас будит
Новое искусство привело нас к пониманию Джотто. Во фресках Джотто нет правды реалистического искусства, хотя и принято утверждать, что он был первым реалистом. У Джотто не найти ни правильности рисунка, ни видимой сложности композиций. А между тем в его творениях есть та высшая правда, которая зовётся художественной правдой, и та сложность, имя которой — простота. Гениальность — это последний предел простоты. Обычно эту простоту Джотто смешивают c неумением. Говорят, Джотто не владел техникой живописи, неумел передать перспективы, не знал анатомии; поэтому угловато-однообразны лица его героев и в контурах только чистого фаса и профиля изображены им фигуры. Вот эти минусы не забываются, когда начинают говорить об искусстве Джотто! Но можно то же самое сказать иными словами, и не будут ли они вернее. Джотто хотел писать именно так, как написаны его фрески; ему не нужна была натуралистическая правда, не нужны были прекрасно выписанные, почти живые люди; он даже не понимал, для чего нужно подражательное искусство; он со своей точки зрения, верно, захулил бы всё искусство эпохи Возрождения, которое в своём реализме не раз заходило в тупик, откуда выбиралось и, пожалуй, даже выбирается до сих пор обратно по старой дороге. Джотто хотел своим искусством действовать прямо на душу человека и выбрал самый прямой для этого путь
Джотто — великий повествователь. Содержание его рассказа всегда кратко и просто. Само действие упрощено, всегда даётся только главное. Отсюда — незагромождённость и ясность его речи. Не знает Джотто художественных эффектов, основанных всегда на ненужной лжи. Но и в самом действии Джотто выбирает определённый момент, и в этом выборе нет Джотто равного. Изображение движения, массовые сцены, всё, что связано c механикой внешней жизни, не интересовало Джотто, эти задачи не затрогивали его темперамента. При выборе моментов он останавливается только на изображении душевных движений и переживаний. Джотто всегда знает, что важно изобразить, знает, что из рассказа крепче всего запечатлевается в человеческой душе. Изображая ли жизнь св. Франциска, жизнь Богородицы или Страсти Господни, Джотто ограничивается самым необходимым числом действующих лиц. Все они поставлены в прямое действенное отношение друг к другу; нет ни одной случайной фигуры, ни одной, которую можно бы было устранить, не нарушив цельности картины; нет ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего движения. Отсюда — тот оптический фокус фресок Джотто, из которого как бы исходит и куда возвращается совершённое действие. Эта строгая организованность джоттовских композиций, их светлые готические краски придают фрескам великого мастера необычайную лёгкость и прозрачность. Джотто — величайший художник, но никогда он не брался за кисть без горячего желания рассказать людям что-то важное и высокое. У него нет произведений, которые только бы ласкали наш глаз и ничего не говорили бы нашему нравственному чувству. Он творит красоту ради красоты, но понимает её в тесной связи c жизнью, c нуждами и радостями людскими; он никогда не будит в нас утончённых эстетических переживаний