Для дальнейшего моего воспитания выписан был из Англии с весны {1817}, через дядю моего отца, графа Воронцова, поселившегося в Англии ещё с XVIII века, гувернёр из католиков г. Слоан. Намеренно или случайно выбор пал на человека Латинского исповедания, не знаю; но личность эта выходит из ряду обыкновенных людей, и не мешает заранее познакомить с нею читателя. Он и по настоящее время в живых,* пользуется во Флоренции всеобщим уважением и имеет весьма значительное состояние, приобретённое неусыпною деятельностию, при благоприятствовавших ему обстоятельствах. Я много обязан этому человеку: он вкоренил во мне те основные понятия справедливости (житейского, так сказать правосудия), честности, уважения к самому себе, составляющие отличительную черту людей его нации, а ныне, в общей нашей старости (говорю общей, хотя я на тринадцать лет моложе его), когда игрою судьбы я обеднел, а он разбогател, он подал мне руку помощи самым деликатным образом. Из боязни оскорбить моё самолюбие, он через двоюродную мою сестру и моего друга, Надежду Александровну Гавришенко, просил позволения обеспечить меня значительным ежегодным денежным пособием, на том-де основании, что родители мои первоначальною дали ему возможность пуститься в предприятия, увенчанные столь блистательным успехом. Я с надлежащею благодарностию принял предложение (это было осенью 1862 года), считая гордость неуместною в моих обстоятельствах
[* Это было написано в 1867 году. К несчастию, Слоан почти скоропостижно скончался в Октябре 1871 года, оставив духовное завещание, по которому наследник его обязывается продолжать платить мне пенсион в 6000 франков (около 1720 р.сер.) до конца моей жизни. Он был одних лет с моим братом, т.-е. родился в 1794 году (Позднейшее примечание)]
В продолжение моего воспитания, г. Слоан постоянно силился доказать мне, что взгляды наши и причины наших действий должны всегда истекать из логических начал. Вот один из многих примеров его учения. В вилле Арена близ Ливорно, где мы провели часть лета 1819 года с семейством Мальцовых, рабатки* дорожек в цветнике были усажены кустами ароматической лаванды, одну ветку которой я сорвал, как вещь вполне незначащую. Наставник мой остановил меня, напоминая, что вещь эта была чужая; а на моё возражение, что порчи сàду от срывания одной ветки не могло быть, что по множеству подобных кустов похищение моё равнялось почти уменьшению капли воды в море, он отвечал: «Всё так, но дело тут в основном начале. Вообразите себе, что здесь прошёл бы отряд солдат и что каждый из них, рассуждая как вы, стал бы обрывать лаванду; много ли бы осталось от неё в саду?» Не знаю, найдёт ли кто этот вывод преувеличенным; но по мне логика эта вполне верна.
[* Рабатки — узкие гряды по бокам садовой дорожки (e.n.)]
<…>
Г. Слоан приехал из Москвы {летом 1828} проводить меня, после чего он поехал в Петербург и в скором времени возвратился во Флоренцию. Прерваны были последние нити его надо мною надзора
<…>
Получено было в то время неожиданное для всех известие от г. Слоана, что он, наконец, избрал себе сопутницу жизни и что его брак вскоре имеет состояться. Все мы были этим удивлены, тем более, что при недавнем ещё его свидании с моею матерью, не было о том и речи. Да и действительно трудно понять, как он, человек 45 уже лет, с изящными манерами и привыкший к холостому образу жизни, мог на это решиться. Наречённая его была немногим моложе самого его, без всякого состояния, собою весьма не казиста и, судя по настоящему, никогда и прежде не могла отличаться красотою, но за то владела тихим и всегда ровным характером и выказала впоследствии редкие нравственные достоинства и бережливость в домохозяйстве. Чета эта прожила ныне тридцать лет в полном согласии, и по истине трогательно смотреть со стороны на этих олицетворённых Филимона и Бавкиду, всю заботу которых составляет предупредительность взаимных их желаний. Г. Слоан познакомился с нею этим же летом, по случаю её перехода из протестантства в католицизм; но не думаю однакоже, чтобы это самое обстоятельство могло быть причиною возникшего в нем нежного к ней чувства: ибо, хотя г. Слоан исполнял аккуратно уставы своей церкви, но никогда не отличался религиозным фанатизмом, и скорее можно было причислить его к редким сторонникам веротерпимости