<…> В сентябре {1861-го} можно было читать приклеенные по стенам Флоренции афиши, извещавшие о том, что король приедет на другой день. С утра 14 числа весь город был украшен флагами. Какой роскошный вид представляли эти узкие улицы, обставленные сплошною стеной высоких, красивых домов, из каждого окна которых висел трёхцветный флаг! Какая декорация! Как будто какой-то шёлковый и шерстяной разноцветный навес накрыл улицы! Около четырёх часов по-полудни раздались один вслед за другим три пушечные выстрела, извещавшие об отбытии короля из Ливорно. Несметная толпа покрывала улицы и площади, по которым был назначен проезд короля. Окна и балконы были украшены, кроме флагов, ещё дорогими материями и коврами. Монастырь, и тот, в припадке либерального патриотизма, изъявил свою радость зелёными, белыми и красными цветами, хотя на сердце у монахов может-быть скребли кошки. Крыши были покрыты народом. Национальная гвардия вытянулась длинным строем. Прошло около двух часов. Вот выстрел, ещё, ещё… и пошла канонада; загремели барабаны, загудел звон по всему городу, махание шляп, апплодисменты, неистовые крики… Но кто же он, кого встречает вес этот восторженный, невольно потрясающий нервы гром?… Из глубокой раскинутой кареты виднелась красно-багровая мохнатая голова, накрытая фуражкой… Карета проехала, все бросились за нею, как сумашедшие, опережая, давя друг друга. Всё направилось к palazzo Pitti. На площади, довольно большой, яблоку не было бы где упасть. Криками, апплодисментами народ изъявлял своё нетерпение, вызывая короля. Наконец показался на балконе этот человек, толстый, коренастый, с широким багрово-красным лицом, огромными усами и бакенбардами. Глядя на Виктора-Эммануила, невольно думаешь: убьёт быка! И действительно, говорят, он силач и ещё первый наездник в королевстве. Так и воображаешь его перед полком, несущимся на батареи и не дающим и не просящим пощады. Рядом с краснощёким крепышом, королём-бойцом, стояла бледная, испитая, тени подобная фигура его министра, которому не худо бы позанять у короля не только румянца, но и бороды и усов, дотого они жидки. Риказоли, кажется, похудел ещё более с тех пор, как я не видал его. Видно много бессонных ночей выпало на долю и этого железного человека
Апплодисменты, крики… нет, какие-то неистовые вопли тысяч и тысяч приветствовали re galantuomo, когда он показался на балконе. Да, добрый должно-быть воин! им теперь такого и надо — доброго воина и честного человека. Остальное сделают и без него. На это был Кавур, теперь есть Риказоли, да мало ли кто ещё найдётся, если потребуется!
15 сентября, около полудня, эта жадная толпа ожидала короля, разместившись по площадям и улицам, ведущим от palazzo Pitti к зданию выставки. Lungo l’Arno (набережная Арно) представлял вид очаровательный: поставили какие-то высокие мачты вдоль всей набережной, протянули верёвки от вершин мачт к крышам домов и всю эту сеть украсили самыми разнообразными флагами и изображениями, а под этим разноцветным навесом, самая разнообразная, пёстрая, самая оживлённая публика повторяла во всё горло этот вечный крик теперешней Италии: Viva Vittorio Emmanuele! viva l’ltalia! viva il re d’ltalia! Король проехал по улицам к зданию выставки и открыл ee с приличною церемонией. Чтò сказать об этой церемонии? Церемония как церемония: г. Ридолфи, президент комитета выставки, и король сказали по спичу, в которых было слышно и о науке, и об искусстве, и о Флоренции, и о «колыбели» и тому подобных новых вещах, повторяющихся при всяком удобном случае и давно приевшихся всем до смерти; музыка, пение, мундиры, ленты, звёзды, фраки, белые галстуки, железные дороги (то-есть английские проборы на затылках), словом было тут всё то, что описывать решительно не берусь