15 июля {1911}
<…> Самое сильное, что осталось от путешествия, — это леонардовская «Джиаконда». Вот чудо из чудес, картина — книга, которую можно читать часами. Я стоял перед нею больше получаса, простоял бы и больше, если бы было можно. Лицо Джиаконды — лицо идеального учёного; это такое безбрежное спокойствие духа. Такой ум и бодрость, о которых можно только мечтать. Эта странная улыбка, вовсе она не «ядовитая», как говорят, нет, это просто улыбка спокойствия, невозмутимости и ума. Как высоко стоит Джиаконда над миром, как она одинока, как она счастлива. Джиаконда — это дух истинной науки, и я стоял перед ней и думал о себе, мечтал, раскаивался, строил планы. Смотри на неё, читай, и ты найдёшь свою истинную дорогу. Стоит ли говорить о том, что все картины, все эти Рафаэли и Рембрандты показались просто картинками, виньетками перед великим чудом Леонардо. Что думает Джиаконда? Не знаю, но как она думает, я знаю. Я дал бы её лицо Ньютону или Максвеллу. И одиночество, ах, это одиночество. Разве можно смотреть Джиаконду вдвоём или втроём. С ней надо быть глаз на глаз, иначе её не поймёшь. Я сбежал от моих компаньонов и долго стоял перед Джиакондой. После Джиаконды мне не хотелось ничего другого. Я нашёл, дорога найдена, наука, наука, Sancta scientia [Святая наука] <…>
11 августа {1913}
Джиаконда похищена*. А что если похитителю придёт в голову сжечь картину или что-нибудь вроде этого. Ведь девятой симфонии-то уж люди не лишатся, не лишатся они и Фауста и «Principia matematica»**, а вот Джиаконды могут лишиться. Гибель Джиаконды была бы не гибелью картины, а просто гибелью гения, смертью Ньютона, Пушкина. Джиаконда вовсе не картина, это живое существо, к которому можно пойти, беседовать, коротать дни и ночи. Репродукции, копии с Джиаконды — это то же, что фотографии с живого человека (не с картины). Странная вещь Джиакон[д]а, странная картина; с формальной, внешней стороны в ней всё направлено к уничтожению эффекта картины. Её колорит тёмно-зелёно-жёлто-синий, вернее, отсутствие всякого колорита, его цель — убить всякую мысль о краске; никаких ассоциаций не возникает в голове при взгляде на неё. Перед вами какой-то молчаливо красноречивый человек, с которым можно вести бесконечную беседу. Впечатление от Джиаконды напоминает впечатление от Quasi una fantasia или баховских произведений. В ней нет ничего определённого, спокойствие и ум. На этом лице, открытом, как море, нет островов, и по безбрежному океану мысли можно нестись куда угодно. В ней вас не волнует ни красота, ни ужас. Джиаконда — высшее счастье человеческое, нирвана, наука, спокойствие, равнодушие и размышление. К Джиаконде можно было ходить отдыхать, это был приют от не[в]згод жизни; теперь, быть может, этот приют исчез навсегда
[* Картина Леонардо да Винчи была похищена из Лувра 21 августа 1911 г. Как выяснилось впоследствии, похитителем оказался итальянец В. Перуджо, который в конце 1913 г. предложил её директору галереи Уффици. В январе 1914 г. после выставок в городах Италии картина возвращена в Лувр]
[** «Начала математики» (лат.). Имеется в виду книга И. Ньютона «Математические начала натуральной философии» («Philosophiae naturalis principia mathematica»)]
<…>
7 декабря {1913}
<…> Разыскали Мону Лизу и где же… во Флоренции. И всё ж таки хоть и изображают её теперь чуть ли не на писсуарах, а это самая глубокая вещь, которую я когда-либо видел. Куда Достоевскому и Гёте — это море. Глубокое только в недосказанности, а в Моне Лизе всё недосказано
Через столетья возвратясь в Италию святую,
В Уффіцціи, в палаццо красоты,
Вошла царицею на миг короткий ты,
И улыбнулась на Флоренцию родную